20:03 

На исходе ночи

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Рейтинг: R
Жанры: гет, слэш, драма, даркфик
Предупреждения: насилие
Размер: планируется макси
Статус: в процессе написания

Примечания:
Обложка и арты от Вики Позднеевой.
запись создана: 21.10.2014 в 23:57

@темы: Эмили Доу, Томас Сандерс, Рю Томео, Проза, Маргарет Эванс, Доктор Зельтзам, Джеймс Харди, Ганс Ларсен

URL
Комментарии
2014-10-22 в 00:02 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые.
М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»

Часть первая

Das Leben auf Erden
Ist ein gemeiner Krieg.
Wir spielen, wir kämpfen,
Wir setzen alles auf Sieg.¹
Megaherz


Глава I

На свете не было ни одного человека, которому доверял бы доктор Зельтзам. Подобной позиции он придерживался уже не один год и именно ее считал единственно правильной. Если не веришь никому и от всех ожидаешь удара в спину, со временем перестаешь удивляться, когда этот удар пытаются нанести, а значит, нет и разочарования. А в том случае, если удара не последовало, получается в какой-то мере приятный сюрприз.

Хотя на выбранном им жизненном пути нельзя было по-другому — чревато последствиями. Сам Зельтзам иногда даже невесело смеялся над собственной жизнью: с нее можно было бы списать сюжет для очередного бездарного, пафосного и глупого фантастического фильма, каких много в современном кинематографе. Он прекрасно знал, что на то, как называли его за глаза, а, порой, и в глаза — «злой гений» — были причины, а со временем подобное прозвище начинало даже льстить. Гений, одаренный человек, словно самой Судьбой созданный, чтобы служить науке и приносить пользу людям, он, хоть и называл себя ученым, выбрал, однако, совсем иной путь, и на это его толкнули все те же люди.

Свидетелей тех давних событий его стараниями в живых уже почти не осталось, вот только вытравить их из памяти Зельтзам так и не смог. Уже больше двух лет он жил в огромном подземном бункере, переоборудованном под его нужды, и, месяцами не выбираясь на поверхность, занимался тем, что у него получалось действительно хорошо — наукой, точнее, темной ее стороной. Эксперименты над людьми… Кто-то назовет это чудовищным, но для Зельтзама люди не были чем-то большим, чем просто материал для его исследований. Он и себя не считал лучше, однако он оказался изворотливее и умнее — настолько, чтобы обезопасить себя от подобного, а выживает, как известно из основного закона природы, сильнейший.

Люди довольно забавны. Ученый достаточно быстро смог найти довольно много таких, которые за шуршащие купюры соглашались работать на него и, зачастую, избавляться от неприятных последствий экспериментов — в основном, тех, что Зельтзам не мог сбросить в находящийся под бункером крематорий самостоятельно. Им была известна и его истинная цель — захватить власть над миром или же полностью истребить прогнившее насквозь по мнению самого доктора человечество. Зельтзам прекрасно знал, что никто не верит в успех таких планов и работники за спиной крутят пальцем у виска, но его это мало волновало. Главное, что они его боялись, определенно не желая оказаться следующими подопытными на лабораторном столе, а страх — лучшее оружие.

Однако ему становилось все труднее одновременно контролировать действия бездарных идиотов, по недоразумению называющихся хакерами, и проводить столь милые сердцу истинного садиста эксперименты. Ученый становился все более раздражительным: люди сами по себе бесили его, а когда эти люди не понимали простейших вещей, которые им следовало бы знать и за которые они получали деньги, терпению Зельтзама и вовсе приходил конец.

Решение найти себе помощника, способного к руководству и не обремененного моралью, не было спонтанным, но принято было быстро и так же быстро приведено в исполнение. На данный момент доктор Зельтзам сидел в своем кабинете, с ухмылкой разглядывая распечатанный текст, содержащий в себе богатую событиями жизнь будущего сотрудника. Ученый любил узнавать истории судеб людей, таких запутанных, разных и в то же время столь схожих. Частенько в них бывали предательства и подлость, а руководили участниками событий или деньги, или желание сохранить собственную жизнь даже ценой множества других. Все люди в какой-то мере одинаковы, у всех них схожие мотивы — это и забавляло ученого.

Человек, которого злой гений выбрал на должность своей правой руки, не мог похвастаться героизмом и благородством, а также «чистой» биографией. Предатель, дезертир, заключенный спецтюрьмы: любого нормального человека такой помощничек отпугнул бы, вот только даже сам ученый не мог назвать себя нормальным, и таблетки в ящике его стола напоминали об этом. Его невероятно заинтересовал один момент этой истории. Датчанина по имени Ганс Ла́рсен отправил за решетку тот же человек, который не раз обеспечивал пребывание в психиатрической лечебнице самому Зельтзаму, и с которым у доктора были давние счеты. Более того, эти двое были знакомы, и знакомы давно. Как забавно порой переплетаются человеческие судьбы…

— Док, ваше поручение выполнено.

Визор протеза, заменявшего Зельтзаму правый глаз, поднялся от листа бумаги, сверкнув красным огоньком, и чуть выдвинулся вперед, фокусируясь на вошедшем работнике. Легкая ухмылка мелькнула на тонких бледных губах.

— Отлично.
***


Не то чтобы Ганса совсем не волновала его жизнь. Напротив, он был как раз из тех людей, что цепляются за все, лишь бы выжить. Жизнь постепенно уничтожает остатки человечности, заставляет лепить себе маску, скрывать за ней истинное лицо, не замечая, как лицо это постепенно растворяется, и все существование становится фальшью.

Разумеется, пребывание на протяжении слишком большого срока в тюрьме в одиночной камере не было тем, что датчанин планировал. Вот только возможность сбежать из подобного места, столь тщательно охраняемого, казалась весьма и весьма сомнительной. Это раздражало, и Ганс начинал нервно расхаживать по камере, раз за разом придумывая различные планы побега. Собственное бессилие злило его еще больше, как и осознание того, что оказался он здесь не по своей, в общем-то, вине.

Во всяком случае, все эти мысли напрочь вылетели из его головы, когда за стеной раздался шум, спину что-то кольнуло, и последнее, что датчанин успел разглядеть — как дверь камеры внезапно слетела с петель, а в само помещение быстро метнулся человек. В глазах потемнело.

Очнулся Ганс, когда его везли куда-то вроде как на заднем сиденье машины. Понял он это разве что по гулу мотора и какому-то характерному, свойственному салону автомобиля запаху. Глаза закрывала плотная повязка, руки были крепко связаны за спиной и, кажется, уже начали затекать. Датчанин старался сохранять спокойствие и рассуждать трезво. Раз дверь камеры выбили — значит, открыть ее не могли, и, следовательно, вряд ли это были представители закона. Врагов он нажил себе немало, но не из таких, кто мог бы проникнуть на территорию спецтюрьмы столь нагло и открыто. На данный момент Гансу оставалось лишь гадать, кому в таком случае мог понадобиться и с какой целью, и надеяться на лучший для него исход.

Машина остановилась. Хлопнула передняя дверь, открылась задняя, его вытащили наружу и, придерживая за локоть, куда-то повели. Ганс даже хотел было съязвить, но инстинкт самосохранения и глас разума взяли верх над природным ехидством, и он благоразумно промолчал. Датчанин смог различить едва уловимое механическое гудение, после чего оказался, как он сам понял, в лифте. Кабина плавно опустилась вниз, после чего двери снова открылись и его вывели уже в место, в котором тянуло прохладой и едва ощутимой затхлостью. Повязку сняли, и его взгляду предстало огромное помещение, погруженное в полумрак.

— Не буду лгать, что вечер добрый и не буду лгать, что рад вас видеть. Также я мог бы извиниться за не самое деликатное обращение, но и в этом маленьком лицемерии я не вижу смысла. Развяжите его кто-нибудь.

Ганс фыркнул, когда молодой парень в темном джинсовом костюме освободил его руки, потер запястья и воззрился на произнесшего последнюю фразу человека. Мужчина, его ровесник, а может, и старше — понять при таком освещении и по его виду было сложно, вполне возможно, что он просто плохо выглядел. В навороченной инвалидной коляске, волосы очень светлые, зачесаны назад, на правой половине лица шрам, вместо правого же глаза — какое-то приспособление из пластмассы, светящееся тусклым красным огоньком. В памяти датчанина что-то слабо колыхнулось, будто он уже слышал о ком-то похожем, но мысль тут же ускользнула от него.

— Ганс Ларсен, датчанин, дата рождения — двадцать шестое мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Дезертир, военный преступник, предатель. В некоторых кругах известен еще и как наемник, обладающий гибкой системой ценностей. Упрятан за решетку был неким Томасом Сандерсом, а срок… Пожалуй, не стоит о грустном. Все правильно?
— И чем же моя скромная персона могла понадобиться вам? И я предпочел бы знать, с кем разговариваю.
— Меня зовут доктор Зельтзам. — Мужчина нажал кнопку на подлокотнике коляски и чуть приблизился, внимательно разглядывая собеседника. Тот заметил, что протез двигался синхронно с настоящим глазом. — Не буду скрывать, что Сандерс и мне жизнь подпортил. К тому же, мне нужен помощник, желательно — военный, способный обеспечить мою безопасность, так как мне самому сделать это без каких-либо приспособлений, как вы могли заметить, несколько сложно.
— А что будет, если я откажусь?
— Не думаю, что вы в восторге от перспективы вернуться обратно за решетку. Кстати, срок за побег только прибавят.
— И в чем же тогда должность «помощника» заключается?
— Вашей задачей будет контролировать работников и следить за тем, чтобы они занимались своими непосредственными обязанностями. Также вы должны исполнять роль моего телохранителя.
— То есть, я буду у них за начальника?
— И за моего подчиненного.
— Может, я тогда немного… намекну работникам, что меня стоит слушаться? — Ганс покосился на все еще стоящего рядом с ним парня, и глаза мужчины сверкнули хищным огоньком. — А то в одиночной камере было несколько скучновато, а у меня организм вполне молодой…

В этот момент доктор Зельтзам понял, что совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни.

URL
2014-10-22 в 00:07 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава II

— И чем же твоя скромная особа изволит в таком веселом месте заниматься?

Датчанин уже давно привел себя в относительный порядок, побрился, зачесал назад волосы, и теперь, привалившись к стене, окидывал внимательным взглядом не блещущий роскошью кабинет новоявленного начальства. Книжный шкаф с покрытыми пылью верхними полками, комод, письменный стол, заваленный чертежами, какими-то расчетами и красовавшийся вдобавок четырьмя стоявшими на самом краю кружками, небольшая доска, вся исписанная непонятно чем, дешевый диван — вот и все богатство интерьера. При том, что деньги у ученого были, и немаленькие — а как иначе он мог содержать довольно внушительный штат работников? Ганс просто не понимал этого: к чему ограничивать себя в элементарных удобствах, когда есть возможность жить весьма комфортно?

— Если буду объяснять, чем я занимаюсь, ты вряд ли что-то из этого поймешь. Твое дело следить за сотрудниками, а не отвлекать меня от работы.

Ларсен фыркнул, глядя на сидящего за столом и что-то пишущего ученого. Он искренне не понимал, как этот нескладный, бледный, тощий, смахивающий на наркомана псих ухитрялся держать в страхе своих подчиненных. Он даже выглядел больным. Хотя, разглядев Зельтзама как следует при нормальном освещении, Ганс отметил, что в прошлом тот был достаточно красив, да и сейчас сохранил что-то от этой красоты, если не обращать внимания на болезненный вид и пересекающий правую щеку и кончающийся на лбу шрам. Почему-то мужчину особенно заняли его руки. Бледные, с длинными пальцами и отчетливо видневшимися темными венами. На тыльной стороне ладони левой, ближе к запястью, был небольшой шрам от ожога, на коже, обтягивающей костяшки пальцев правой, виднелись тонкие светлые полоски, оставленные как будто осколками стекла. Шрам на лице, кстати, тоже был словно от отлетевшего крупного осколка.

Доктор отъехал чуть назад, потягиваясь и разминая начавшую болеть спину, и вытянул затекшие от долгой неподвижности ноги. Датчанин с интересом осмотрел его, и, когда ученый снова вернулся к столу, негромко протянул:

— А не такой уж ты и калека, как я думал. Шевелишься вон вроде...
— Тебя это не касается.
— А знаешь… Есть в тебе что-то этакое… Интересное. — Ганс ухмыльнулся, разглядывая доктора, после чего оторвался от стены, приблизился и склонился над ним так, что их лица оказались приблизительно на одном уровне и достаточно близко друг от друга. Красный огонек протеза отразился в светло-карих глазах датчанина, когда тот оперся на подлокотник инвалидной коляски. — Вот скажи мне, руководствуясь чем ты выбирал себе помощника?
— Я уже говорил. Мне нужен был человек, лишенный ненужных личностных качеств и которому тоже подпортил жизнь Сандерс, а также умеющий руководить людьми и обращаться с оружием. А теперь отойди и не мешай мне работать.
— А я думаю, не только в этом дело.
— Только в этом. Уйди.
— А иначе?

Ученый потянулся, как датчанин понял, за оружием. Ганс быстро перехватил тонкое запястье, выворачивая его, и с нехорошей улыбкой уставился на Зельтзама. В следующую секунду у него в глазах потемнело, а дыхание перехватило — свободной рукой доктор достаточно сильно, сильнее, чем можно было бы ожидать, ударил его в солнечное сплетение. Скрипнув зубами, Ларсен отступил было на шаг, однако затем поймал обе руки ученого и с силой сжал их, свистящим шепотом чеканя слова:

— Послушай, ты, я тебе еще не врезал по одной причине: мне жаль убогих. Я добрый человек, но и злить меня лишний раз не надо.
— Кажется, кто-то забыл, кто тут начальство, а у кого срок в тюрьме? — спокойно отреагировал Зельтзам.

В его взгляде не было страха: злость, раздражение, готовность прибить обидчика на месте, но ни доли страха перед тем, кто намного его сильнее. Казавшийся совсем уж слабым и хрупким рядом с не обделенным ростом и мышечной массой Ларсеном, он вел себя так, как будто Ганс, человек, нанятый на просто смешную для его умений должность, не мог легко свернуть этой лабораторной мыши шею. Это было необычно, но невероятно глупо: ученый действительно не мог нормально за себя постоять. Секундное озлобление отступило, датчанин выдохнул, разжал пальцы и отстранился.

— Забавный ты, док, — с этими словами он развернулся на каблуках и вышел из кабинета.

Сказать, что доктор Зельтзам был взбешен, было бы ничтожно мало. Убить наглеца на месте ему помешала только быстрота, с которой все произошло, да, пожалуй, желание посмотреть на лицо Сандерса, когда тот увидит, на кого работает давний знакомый. Было очевидным фактом, что Ганс его не боялся и заставить его бояться себя ученому будет сложно. Именно это, когда он чуть успокоился, вдруг пробудило в нем что-то новое, что-то, похожее на азарт: как скоро помощник все-таки начнет испытывать страх, как скоро поймет, с кем связался? Док оскалился, вспомнив, как его в отчаянии назвал один подопытный — Ангел Смерти. Зрачок расширился, почти закрыв собой светло-голубую радужку: жизнь ученого в кои-то веки обещала стать интереснее.

***

— А у тебя тут удобно, — протянул датчанин, созерцая серый потолок кабинета. — Беру свои слова насчет хренового дивана обратно. Но вкус у тебя все равно отвратный.

Зельтзам глубоко вдохнул и выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы. Новоявленный помощник раздражал его еще больше, чем все остальные работники вместе взятые. Хотя бы потому, что у остальных не хватало наглости отвлекать его от работы. Выгнать бы Ганса отсюда к чертям, да вот только мысль интересная в голове все вертелась, не упустить бы... Ученый посмотрел на лежащий перед ним лист бумаги с нацарапанными на нем расчетами, скомкал его и устало потер переносицу. Злой гений не спал третью ночь, что тоже не сказывалось положительно на и без того извечно поганом настроении.

— Слушай, а можно я тут спать буду? А то отдельных помещений, пригодных для житья, я у тебя не нашел, а в общей спальне для работников я жить не хочу, я же по рангу выше, не положено...
— Если я тебе разрешу, ты заткнешься?..
— Да ты прелесть, док! — мгновенно отреагировал Ганс и на несколько минут действительно замолчал, дав, наконец, начальству возможность в тишине исписывать очередной лист формулами. Однако потом он перевернулся на живот, окинул ученого взглядом и спросил: — А ты где тогда спать будешь?

Доктор Зельтзам уже успел понять, что его целенаправленно провоцируют, поэтому усилием воли сдержал желание выругаться вслух. Давно на его жизненном пути не попадался человек, который бесил бы его так же сильно, как эта пародия на скандинава. Снова глубоко вздохнув, он все же решил ответить:

— Все равно в последнее время за столом сидя сплю.
— Так вот почему ты такой дерганный! — с видом человека, постигшего великую истину, воскликнул датчанин. — Ладно бы там, не знаю, окопы рыть, а так... целый день в духоте за бумагами. Ты когда наружу вообще выбирался?
— Двадцать девятого августа. У тебя еще есть ценные вопросы?
— Диван разбирается?
— Значит, так, — Зельзам развернул коляску в сторону помощника, — прекращай свои намеки немедленно, либо иди с ними к работникам — даже если бы я был геем, то уж точно выбрал бы кого получше на роль своего любовника.

Ганс громко расхохотался, хлопнув рукой по дивану и, кое-как отсмеявшись, уселся и уставился на ученого, наклонив голову набок.

— Заметь, я ничего такого не говорил, просто спросил, разбирается ли диван. Может, мне тесно? Я же не такой тощий, как некоторые. А вот ты уже додумал там себе что-то, хотя, между прочим, на твою одноглазую тушку не у каждого слюна будет выделяться. Чего так, латентный, отсутствие прекрасного пола в твоих катакомбах сказывается?..
— Я не латентный, — буркнул злой гений, снова уткнувшись в чертежи. Только бы обозначить идею, а потом этот идиот вылетит отсюда и у него даже мысли прийти снова больше не возникнет...
— Ага, как же, оправдывайся, — снова прыснул датчанин.

За несколько дней он уже успел оправиться от пребывания в тюрьме и теперь снова играл свою извечную роль — роль эмоционально несдержанного, недалекого, хаотичного человека. Подобное поведение довольно быстро усыпляло бдительность, редко кто замечал за язвительными шутками холодный и практичный ум, незаурядные хитрость и смекалку, а также порядочную долю подлости. Вот и Зельтзам смотрел на помощника, как смешно это ни звучало бы, сверху вниз, всем своим видом выражая, как сложно жить в мире, полном идиотов. Впрочем, взглядом вроде «какие же вы все тупые» тот в равной мере одаривал всех окружающих его людей.

— Я вот все думаю, а почему я, человек тут не последний, одет в какое-то дерьмо? И вообще, тюремная еда плохо сказывается на коже. И на волосах. И на ногтях, — сложив губы трубочкой, снова начал действовать Зельтзаму на нервы Ганс. — А мне по роду деятельности товарный вид иметь положено.
— Чего тебе еще от меня надо? — выделив «еще», звенящим от раздражения голосом спросил ученый.
— Отпусти в город, а?
— Тебя не смущает, что ты практически из тюрьмы сбежал? Что тебя искать могут, нет?
— Послушай, док, — снисходительно протянул в ответ мужчина, — ты думаешь, я был бы живым, подчеркиваю, живым наемником, если бы не мог скрыться от тех, кто меня ищет?
— То-то я тебя в самом подходящем для наемника месте нашел.
— А ты не язви, сам-то, видимо, не больно успешен против Сандерса, — датчанин изогнул бровь, разглядывая освещенную тусклым светом тощую фигуру. — Это же тебя он в психушку пару раз запихивал?
— Хорошо, иди уже, отстань от меня только. И не вздумай попасться.

Ларсен поднялся и самодовольно ухмыльнулся: нужный эффект был достигнут. Доктор Зельтзам предпочел уйти от неприятной темы и отпустить уже помощника, лишь бы тот отстал.

— Дай денег, а? В качестве аванса?
— Столько хватит? — сквозь зубы поинтересовался ученый, достав из ящика стола пачку банкнот.
— А машина у тебя есть?
— Наверху стоит, ключи у дежурного работника возьми.
— Ты прелесть, док!

URL
2014-10-22 в 00:08 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Быстро выхватив деньги, датчанин, уже стоя возле двери, послал ученому воздушный поцелуй и скрылся. Карандаш в руках Зельтзама с треском сломался пополам. Тот, открыв ноутбук и разблокировав выход из бункера, лишь устало прикрыл глаз, глубоко вдохнул и откинулся на спинку коляски. Во всяком случае, впереди его ожидали хоть несколько часов покоя. По-хорошему, от такого «помощничка» следовало бы избавиться как можно скорее, но понимание того, что все потраченные усилия пройдут даром, и все больше закрепившееся желание добиться своего возымели определенный эффект.

***

В городе датчанин ориентировался прекрасно, единственное, что раздражало его — это извечные нью-йоркские пробки. Вот и сейчас, сидя в оказавшейся достаточно неплохой, хоть и не новой, машине, он нервно перебирал пальцами по рулю. Можно было, конечно, нарушив чуть ли не все правила, приехать куда нужно вовремя, однако привлекать лишнее внимание не стоило. Без оружия он чувствовал себя как минимум некомфортно, поэтому первым делом ему требовалось посетить некоторые места, где это самое оружие можно достать. После недолгой беседы с одним старым знакомым, в ходе которой датчанин обзавелся пистолетом и складным ножом и узнал последние новости, могущие напрямую касаться его самого, наемник отправился за куда менее нужными вещами, прихватив с собой газету с заинтересовавшей статьей.

Потратив день на приведение себя в порядок и его остаток — на то, чтобы расслабиться привычным способом — провести время со смазливым и доступным парнем, в бункер Ганс вернулся глубоким вечером. Начальство он застал спящим на диване, покрутился немного рядом, сообразив, что спать-то ему действительно негде, и, чертыхнувшись, потащился в общую для работников спальню.

Уже устроившись в кровати и пробежавшись взглядом по газетной статье, датчанин откинулся на подушку и задумался. В его нынешнем положении были и плюсы, и минусы. К плюсам однозначно относилось то, что он больше не находился в тюрьме, бункер, хоть и немногим от нее отличался, все же обладал преимуществами, да и у Ганса здесь были привилегии. Над ним стояла только хилая дерганая каракатица, которую он уже заставил действовать себе на пользу, просто пораздражав какое-то время. Тут главным было не перегнуть палку, а то со злого гения действительно станется застрелить помощника безо всякого сожаления, наплевав на собственные планы нагадить с помощью датчанина Сандерсу — а зачем еще ученому понадобился именно Ганс?

Понаблюдав за ученым на протяжении нескольких дней, мужчина уже успел прийти к выводу, что нижняя половина тела у него вполне себе функционирует, просто тот по какой-то причине не может передвигаться нормально. Не то чтобы Зельтзам очень понравился Гансу внешне — было бы чему нравиться — но само желание заставить того забыть о своей непомерной гордости, желание сломить, подчинить себе крепко засело в голове датчанина. Если запастись терпением, затащить злого гения в постель вполне возможно: наружу тот не выбирается, а женщин в бункере не было, жить же вовсе монахом тот, в представлении Ларсена, просто не мог. Ганс прикрыл глаза. На то, чтобы добиться желаемого, уйдет какое-то время, а после ученый вряд ли будет рад видеть своего помощника. Тогда можно будет и покинуть эти катакомбы, начав привычную жизнь свободного человека с имеющими свою цену честью и совестью.

URL
2014-10-22 в 00:10 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава III

Порой бывает так, что жизнь преподносит пренеприятнейшие сюрпризы. Томас Са́ндерс знал об этом не понаслышке. К своим сорока четырем годам он привык не расслабляться ни на секунду и всегда доверять не подводившей его еще интуиции. Собственно, без этого он до своего возраста не дожил бы — не раз и не два он почти что чудом уклонялся от верной гибели. В его работе риск всегда был — и даже успел войти в привычку. По крайней мере, самому Сандерсу такая жизнь была вполне по нраву: в ней не было ненавистной рутины, а риск... В принципе, с ним было даже интереснее.

Сюрпризы, правда, преподносила не только работа — например, когда несколько лет тому назад жена заявила ему, что подает на развод, потому что устала жить с повернутым на службе параноиком, способным посреди ночи сорваться черт знает куда из-за одного звонка, Томас был, мягко говоря, удивлен. Хотя сам прекрасно понимал, что не променяет свой долг на спокойную семейную жизнь, да и близкие — теперь уже бывшая супруга и сын — будут в большей безопасности вдали от него.

У Сандерса в жизни было немало неприятных случаев, однако среди них были и те, что имели между собой одну общую черту: в душе начинали одновременно бушевать злость, отвращение и жалость. Где-то на заднем плане при этом всем мерзко зудела совесть.

— Чертов психопат!
— Харди...
— Что «Харди»? Что? Он считает, что это смешно! Весело, понимаешь? Кто этот человек, если не псих?

Джеймс Ха́рди уже на протяжении многих лет был напарником Тома и по совместительству его лучшим другом. Когда-то вывести из себя этого спокойного человека было невозможно. Однако с тех пор изменилось многое, и сейчас тот чуть ли не дрожал от гнева, а в глазах горела самая настоящая ярость. И было от чего: вид трупа, усаженного за стол и привязанного к стулу, даже у двоих многое повидавших в своей жизни мужчин вызвал рвотные позывы. Сандерс буквально почувствовал, как на его голове прибавилось седых волос. Лицо было изуродовано: нет глаз, веки срезаны, губы — тоже. Отрезанные пальцы рук ровным рядком лежали на бумагах и только два больших пальца были засунуты в пустые глазницы. В приоткрытом рту виднелся обожженный и распухший язык, из горла торчала небольшая трубка. Но самым жутким в этой картине было то, что из кожи со спины на голове было сделано подобие капюшона: она была снята и натянута на череп, обнажая слой мяса, а лицо было покрыто засохшими пятнами крови. Несмотря на это, мужчину легко смогли опознать — это был врач, оставшийся на ночное дежурство в той самой больнице, где и встретил свою смерть. Один рукав был закатан до локтя, а на открывшейся части руки виднелась аккуратно вырезанная надпись: «Хорошего отпуска, Сандерс». Томас передернулся.

— Причина смерти?
— А черт его знает. Тут много чего могло быть. — Джеймс поморщился и отвел взгляд от ужасающего зрелища. — Вот как он это делает, а? Никаких следов, никаких зацепок, ничего. И это, черт подери, ухитрился сделать инвалид. Колясочник!

Обоим не нужны были улики, чтобы понять, чьих рук это дело. Доктор Зельтзам достаточно умен, чтобы обустроить все так, что ничего не указывало бы на него, но при этом было совершенно ясно, что именно он причастен к убийству.

— И что тут произошло? — Сандерс прибыл на место преступления недавно, в отличие от уже давно находившегося здесь Харди. Вообще, они оба не были обычными полицейскими — они должны были устранять или обезвреживать особо опасных преступников вроде того же ученого, но здесь они оказались именно из-за предполагаемого убийцы.
— Могу только предположить. Кстати, все висящие поблизости камеры были выведены из строя. Видимо, Зельтзам заявился сюда, может, под видом пациента, проник в кабинет, как-то вырубил убитого, сделал ему трахеостомию...
— Сделал что?
— Что с горлом, видишь? — Джеймс закатил глаза, вспомнив, что напарнику надо объяснять попроще — сам он в молодости учился на врача, поэтому знал, о чем говорит. — Подобная операция обычно проводится, если человек по какой-то причине не может дышать нормально. На шее делается надрез, потом в трахею вводится трубка. Ну, и говорить он сможет только если трубку зажать. Понимаешь, зачем Зельтзам это сделал?
— Чтобы врач на помощь не позвал?
— Скорее всего. Ну, а потом уже поразвлекся, видимо, в своем стиле. Сам видишь. Вон, бутылку на столе оставил.
— И что с ней?
— Кислоту в рот влил, судя по запаху, там она и была. Причем это он сделал явно когда мужчина был еще жив. Я одного не понимаю: зачем? К чему ему было рисковать быть пойманным и просто так убивать человека, еще и уродуя тело?
— Не знаю. Поехали отсюда, все равно улик нет.
— Вот скажи мне одну вещь, Сандерс, — натянуто проговорил Харди, когда они вышли на улицу, и вытащил сигареты. Том неодобрительно на того покосился, но промолчал. — Разве это похоже на убийство в состоянии аффекта, похоже, что это сделал неспособный себя контролировать человек? Напротив, все прекрасно спланировано, он знал, когда погибший останется в больнице, как пробраться туда, не оставил отпечатков, ничего, позаботился о том, чтобы жертва не смогла позвать на помощь...
— Не начинай.
— Почему же? — в очередной раз за день вызверился Джеймс. — Почему я не должен поднимать эту тему? Почему ты его выгораживаешь? Раз за разом отправляешь человека, способного сотворить с живым существом такое, в психлечебницу, почти на курорт, хотя самое место ему по меньшей мере в тюрьме? Причины, Сандерс, ну? Ты сам прекрасно знаешь, что Зельтзам куда адекватнее, чем ты стараешься его выставить!
— Я уже говорил тебе. Во-первых, если направить его таланты в мирное русло, открытия могут принести пользу. Во-вторых, я виноват перед ним и не могу позволить ему умереть в тюрьме. Я не понимаю, зачем ты каждый раз спрашиваешь у меня одно и то же, если сам знаешь, каким будет ответ.

Сандерс открыл дверцу машины и сел за руль. Харди, выкинув окурок, устроился на соседнем сиденье. На вопросительный взгляд напарника он пожал плечами и ответил, что доехал на метро. Жили они сравнительно недалеко друг от друга.

— Я просто не понимаю, когда же до тебя наконец дойдет, что в этом, с позволения сказать, человеке уже нет ничего человеческого. Что не твой это друг, что не вернешь ты его уже.
— Никогда не дойдет, и твои доводы меня не переубедят. Закрыли тему. Расскажи лучше, чего ты такой подозрительно выспавшийся после вчерашней встречи с одной милой дамой?
— Решил поговорить на тему, раздражающую уже меня?
— Какой ты догадливый. Так как у тебя с ней?
— Никак. Почему-то их всех что-то во мне отпугивает, знать бы еще, что.
— Очевидно, Харди, — занудность излишняя, вот что.

Джеймс уже собрался достойно ответить на колкость, когда зазвонил его мобильный телефон. Тот, ответив и выслушав звонящего, негромко чертыхнулся.

— Разворачивайся, какой-то придурок взял заложника и требует чуть ли не личный вертолет.
— Отличный у меня начинается отпуск… — вздохнул Томас, выкручивая руль.

URL
2014-10-22 в 00:11 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

Вечерний город был мрачен и неприветлив, и хотя Сандерс и прожил тут всю жизнь, давящие громады высотных домов действовали на него угнетающе. Под стать была и погода: во второй половине дня небо затянуло тучами, а вечером, когда Томас уже добрался на свое счастье до дома, разразилась гроза. Сквозь завесу ливня мало что было можно разглядеть, даже когда вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты смутные силуэты, шум деревьев, гнущихся под напором ветра, иногда прерывался раскатами грома.

Мужчина, сидя с кружкой кофе в кресле и глядя на творившееся за окном безобразие, искренне порадовался, что с взявшим заложника психопатом они справились быстрее, чем можно было ожидать. Сам Сандерс, правда, чуть не был застрелен, однако к подобным происшествиям он привык настолько, что спустя несколько часов просто забывал о них. Да и Фортуна была к нему практически всегда благосклонна, у него, человека весьма специфической профессии, даже ранений серьезных не было.

Вот чего Том не выносил — так это бездействия. Оставаться наедине со своими мыслями он тоже не любил: они довольно часто были весьма безрадостными. Семью он потерял еще в детстве — ему было лет шесть-семь, когда в машину, в которой ехали он сам, его родители и младший брат, на большой скорости въехал грузовик. Несчастный случай, каких немало, и после него мальчик оказался в небольшом частном детском доме. Семью Сандерс почти не помнил — знал только, что семья была вполне счастливой, а вот лица стерлись из памяти, растаяли, как тает ледяная скульптура в жару. Возможно, потому, что он тогда скучал по родителям и братишке, он и сдружился со странным мальчиком, прикованным к инвалидной коляске.

Артур тогда был похож на ангела. С очень светлыми доходящими до плеч волосами, ангельски же красивыми лицом и голосом, худой, хрупкий и странно бесполый. Всю «святость» портил взгляд: не по-детски серьезный, и глаза у него были разные. Левый — светло-голубой, как и положено ангелу, а вот правый, вишнево-карий, как тогда казалось, и таил в себе что-то демоническое, мрачное. Тома удивляло, что внешность друга запомнилась так четко, тогда как от семьи не осталось даже каких-то деталей. Став чуть старше, он стал замечать, что никто из взрослых не мог выдержать мрачного, тяжелого взгляда ребенка, знавшего, что он никогда не сможет ходить и знавшего, что отказались от него именно из-за этого.

Взрослый Артур изменился, в первую очередь тем, что отказался от своего имени и прибавил к фамилии слово «доктор». Ну вот какой из него доктор, когда даже образования высшего нет? В глазах Сандерса он так и остался ангелом, но уже другим — с обломанными крыльями, изуродованным телом, несчастным и запуганным. Правда, когда мужчина, сидя в плетеном кресле на террасе своего дома и рассуждая об этом, забывался и начинал говорить вслух, Харди, устроившийся на перилах и по своему обыкновению курящий, ухмылялся и едко добавлял, что если что у этого «ангела» и появилось, что жестокость, нервность и полнейшая неспособность продумывать свои действия. Зельтзам и вправду был хаотичен и непредсказуем, в этом и заключалась исходящая от него угроза. Он, похоже, порой и сам не знал, что будет делать в следующую минуту, действовал быстро и всегда агрессивно.

Харди раздражали все эти рассуждения о том, кого Сандерс считал младшим братом. Тот сам неоднократно твердил, что тот человек давно умер, что туда ему и дорога. Джеймс, в принципе, в этом был согласен с ученым, слишком далеко тот зашел в своей ненависти, чтобы стать прежним. Но друг этого упорно не видел, не желал избавляться от розовых очков и буквально выбешивал этим Джеймса. Харди был на восемь лет младше обоих, но иногда тихо поражался их инфантильности. Один был похож на избалованного жестокого ребенка, из тех, что из любопытства жгут муравьев с помощью лупы, который требовал своего, а не получая, брал сам, второй — на ребенка, идеализирующего то, что ему нравится и отказывающегося воспринимать то, что говорят другие.

Джеймса это действительно выводило из себя, он не понимал и не хотел понимать лучшего друга. Как будто он сам не знал, как больно терять кого-то близкого, как будто ему не было больно видеть обгоревшие тела родителей, растивших его в любви, обгоревшее тело сестры, которую в детстве оберегал и которой заплетал косы. Как будто он не понимал Тома в том, как жутко ощущать себя виноватым в произошедшем, ведь если бы не его работа, не было бы этого поджога.

Но ведь близкие люди мертвы, этого уже не исправить, прошлого не вернуть. И тот мальчик, беспомощный и ангельской наружности, также давно умер, оставив по какой-то причине свое тело вполне живым, но уже пустым, бездушным и несущим только разрушения и смерть. А зачем спасать оболочку? Харди злился, не зная, что его мысли параллельны сейчас мыслям друга, как будто гроза передала настроение одного другому. Разница была мизерная: один сожалел, забыв об остывающем кофе, второй негодовал, опустошая шестой по счету стакан виски.

URL
2014-10-22 в 00:13 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава IV

Воспоминания не так плохи — до тех пор, пока они остаются воспоминаниями. Но когда некоторые из них превращаются в ночные кошмары и начинают преследовать днем и ночью, невольно захочешь забыть целые куски собственной жизни. Сон совершенно не помог Зельтзаму: через несколько часов он проснулся, бледный, с блестящими при свете оставшейся включенной лампы капельками пота на лице и с абсолютно ненормальным взглядом. Ступор, длившийся несколько минут, все же отступил, ученый нашарил на тумбочке телефон, убедился, что сейчас глубокая ночь, затем, выбравшись из-под пледа, пересел в коляску и направился в сторону находящейся недалеко от кабинета небольшой кухни. Работники в эту часть бункера не совались, разве что изредка заносили бумаги с нужной ему информацией, да и ночью они спали, что не могло не радовать гения сейчас.

Загоревшийся на кухне свет заставил Зельтзама зажмуриться. Когда ученый все-таки открыл глаз, он увидел собственное отражение в металлической поверхности шкафа и чуть не шарахнулся в сторону. Успокоиться он смог довольно быстро: разве злой гений имел право бояться собственной тени? Нет, он не мог позволить подобного даже наедине с собой. Сидя за столом с кружкой чая, ученый упорно отгонял мысли о приснившемся кошмаре, о пугавших его вещах и в особенности — мысли о прошлом.

Отогнать не получилось, но, по крайней мере, они сменились на менее раздражающие. Хотя как «менее раздражающие» — разве могут воспоминания о поражении, унизительном и глупом, быть такими? Нет, не могут, но они, по крайней мере, не пугали.

***

Его загнали в угол, прижали к стене. Зельтзам не боялся, нет: просто искал выход из ситуации. Но выхода не было, все, что ему осталось — кривить губы в ухмылке, и ломать голову, предугадывая действия и цели противника и просчитывая — лучше ли, хуже ли — возможные ходы на манер партии в шахматы. Слишком резко Харди направил на него оружие, слишком часто он дышит даже для курящего человека, слишком лихорадочный блеск в глазах, слишком сильна ненависть в них. Пришедшая в голову доктора идея была безумна, в какой-то мере опасна, но кому, как не сумасшедшему ученому, воплощать такие идеи? Слова вырвались прежде, чем тот успел проанализировать, чем все может кончиться:

— Нервный ты что-то, погорелец…

После этой фразы Харди потерял остатки самоконтроля. Он метнулся к Зельтзаму, выбил из руки пистолет и ударил по лицу. Если бы ученый не попытался увернуться, удар был бы куда сильнее, но так тот отделался всего лишь разбитым носом. От доктора мужчину оттащил Сандерс.

— Это ты! Ты это устроил!
— Поджог — это неоригинально и может не возыметь нужного эффекта, — сообщил Зельтзам, прижимая к носу вытащенный из кармана платок. В душе расцветало торжество: вот и у такого снежного короля, как Джеймс, нашлось уязвимое место. — Вознамерься я убить твою семью — как минимум отравил бы. Чем-нибудь особенно неприятным, чтобы мучились.
— Если я узнаю, что к этому причастен ты, — зашипел Джеймс, отталкивая все еще держащего его Тома, — я сделаю все, чтобы ты долго не прожил. И, — он повернулся к напарнику, — ты мне в этом не помешаешь. Не у тебя одного связи есть.
— Харди, остынь, сказано же было, не он это.
— И ты в это веришь?! — вскрикнул мужчина в ответ.
— Как мило, а давайте, вы еще подеретесь? — игра с огнем, может, и опасна, вот только инстинкт самосохранения у Зельтзама отключился напрочь.
— Молчи лучше.
— Да ладно? — Ученый стер остатки крови с лица и выпрямился. Злость неожиданно набрала силу. — Надо же, год прошел, а бесишься ты все так же. Что, неприятен тот факт, что погибнуть тогда должен был ты, а не твои родители и — кто там еще был? — сестренка, кажется? Но — вот неудача — у тебя было задание, тебя дома не было, ты уцелел, и вернулся, когда было уже поздно.
— Артур... — Сандерс покосился на друга, который из последних сил держал себя в руках, чтобы снова не кинуться на Зельтзама с кулаками.
— Не учел ты, Харди, одну вещь: не полагается людям вроде нас по роду деятельности близких людей иметь, они слабым местом становятся, — ученый скрестил руки на груди и прищурился. — Вот так и вышло: удар в это слабое место нанесли — и нервишки у тебя теперь шалят. Не железный ты, а?

Харди молча вытащил из кармана наручники, отдал их Сандерсу, отошел в сторону и закурил, несколько раз щелкнув зажигалкой, прежде чем удалось затянуться. Протез помогал ученому разглядеть вдали: руки у мужчины дрожали, а дыхание опять сбилось.

— Руки на виду держи, — голос Сандерса отвлек от наблюдений, но в них уже не было надобности: нужный эффект был достигнут.
— Ну что, Томас, — даже когда на его запястьях защелкнулись стальные браслеты, Зельтзам заставлял себя выглядеть самодовольно и уверенно, — миссия «сохранить обоих друзей и не дать им сцепиться» провалена? Нелегко пытаться быть святошей в непредназначенном для этого мире? Как самоощущение, а?
— Отвратительно, если тебя это обрадует.

Зельтзам расхохотался. Своим обычным, пугающим надтреснутым смехом, всеми силами скрывая за ним злость на себя. Злость на собственное бессилие перед полноценными людьми, способными справиться с ним даже будучи безоружными. Злость на то, что единственным его оружием были ум и слова, с помощью которых он мог разве что подорвать моральное состояние противника, но никак не защитить себя.

URL
2014-10-22 в 00:14 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

День не задался с самого начала: во-первых, напомнил о себе головной болью вчерашний виски, во-вторых, Харди обнаружил, что сигареты закончились. Это означало, что нужно приводить себя в порядок, выходить из дома и идти в ближайший магазин. А курить хотелось просто безумно. Да, говорили ему, что если будет травиться табаком в таких количествах, ничем хорошим это не закончится, но зависимость от «раковых палочек» была слишком сильна, хотя привычка давала знать о себе на заданиях: сбивалось дыхание, слишком сильно стучало сердце, мутнело в глазах. Сандерс постоянно твердил, что с этим надо что-то делать, предлагал варианты, но, натыкаясь на аргумент вроде «это моя жизнь и организм тоже мой», обычно отступался. Конечно, друг о нем заботился, вот только толку с этой заботы?

Джеймс кое-как заставил себя выползти из кровати, зашел в ванную и опустил голову под струю холодной воды. От этого вроде полегчало — по крайней мере, в голове прояснилось. Мужчина пригладил мокрые волосы, побрился, оделся и покинул дом. Затянутое тучами небо раздражало — конечно, ожидать чего-то другого осенью было бы глупо, но в этом году она настала как-то слишком быстро. Хотелось солнца, хотелось... лета? Эллен его любила, да и родители тоже. Харди остановился как вкопанный и вполголоса выругался на себя, не беспокоясь о мнении прохожих. Нельзя позволять своим мыслям каждый раз перескакивать на это, нельзя, нельзя, нельзя.

Он мог сколько угодно размышлять над тем, что же все-таки мешает ему устроить свою личную жизнь, и даже искать долю правды в шутках Сандерса про занудность, но ответ в глубине души Джеймс прекрасно знал: никто не захочет жить с призраками. Нет, речь не о потусторонней чепухе, в которую мужчина никогда не верил, но прошлое стояло за спиной, нашептывая, что, если бы не он, все было бы совсем по-другому, что они были бы живы. Каждую неделю он ходил на кладбище, исключая те случаи, когда возможности просто не было. И в голову не приходило ничего, кроме «Простите». Что не уберег, не спас, не погиб вместо них.

Снова и снова возвращались воспоминания, снова и снова Харди думал о том, как бы поступил, будь у него возможность повернуть время вспять. Отказался бы от задания? Убедил бы семью покинуть дом и спрятал бы их на какое-то время? Ответ не приходил, несмотря на все усилия. Может, в сказанных несколько лет назад словах доктора Зельтзама была доля правды, может, действительно, у такого, как он, не должно быть близких? Чтобы не пришлось потом страдать? Ведь если бы этого не было, он бы сейчас был вполне счастлив, доволен жизнью и мог бы и дальше полагаться в первую очередь на разум, а не на эмоции.

«Нет!» — одернул сам себя мужчина. Ну не мог же чертов психопат в самом деле быть прав! Откуда ему знать, что такое терять дорогих людей, когда в понимании ученого они «слабое место» и ничего больше? Ясно ведь, что Зельтзам, будучи загнанным в угол, был раздражен и решил отыграться на нем, использовав для этого больную тему Джеймса. Что еще можно было ожидать от этого психа? Просто семье Харди не повезло — у многих его коллег с родными все нормально — и не было в этом его вины. Его вина была исключительно в том, что он так и не выяснил, кто за этим стоит, и не отплатил ему.

Джеймс глубоко вздохнул, дошел все-таки до магазина и, покинув его, наконец-то закурил. Мысли пришли в порядок, мужчина успокоился и направился домой. К счастью, дел на сегодня никаких нет, можно отдохнуть от всего и всех, почитать, к примеру, книгу, посмотреть телевизор. А потом на свежую голову подумать, кто же все-таки стоял за тем покушением.

***

Утром ученый, как ни странно, проснулся выспавшимся и даже не таким раздраженным, как обычно. Работать, правда, не хотелось, и он решил устроить себе что-то вроде выходного. Если бы еще помощник рядом не мельтешил на протяжении дня, то настроение доктора, пожалуй, даже можно было бы назвать хорошим. Через какое-то время в голову пришла идея насчет того, что сделать было бы неплохо — почему бы не подпортить настроение давним знакомым и не поднять этим свое?

Зельтзам ухмыльнулся, вспоминая недавние события: как все иногда бывает просто. Перед тем, как покинуть бункер, он переоделся, пересел с приметной коляски на тоже электрическую, но не такую навороченную, прикрыл ноги пледом, выключил протез и спрятал визор внутрь, замотал голову бинтами так, чтобы не было видно шрама — и вот вместо злого гения обычный, возможно, пострадавший в автокатастрофе мужчина, в чьем визите в больницу нет ничего необычного. Мало ли в Нью-Йорке инвалидов?

Подъехав к зданию, ученый вывел из строя все камеры — полезное все-таки было изобретение: на экранах одна картинка, а в реальности происходит другое. Подождав, пока согласившийся за хорошую плату поучаствовать в этом мальчишка-карманник — ребенок еще, лет шестнадцать от силы — отвлечет дежурного, доктор проехал внутрь, там довольно быстро нашел нужный кабинет. Перчатки из тонкой кожи на руках? А чего удивительного, осень, холодно по вечерам. Он проник в помещение и, аккуратно прикрыв за собой дверь, попросил врача подойти, сказал, что нужна помощь. Зельтзам вытащил приспособление, стреляющее иглами с мгновенно усыпляющим снотворным — личная разработка, на которую потрачено немало времени — и мужчина тут же осел на пол. Поймав его, ученый смог дотащить бесчувственное тело до стула — и откуда силы взялись? — привязал, провел простейшую для него операцию, лишив жертву возможности закричать. Подождав, пока врач придет в себя, он прошипел:

— Узнаешь меня, тварь? Узнал. Отлично.

Дальше — самое интересное, то, зачем он здесь. Закончив и окинув взглядом труп, злой гений отъехал, снял куртку, на которую попала кровь, стянул с рук перчатки, завернул все это в плед, из спрятанной под сиденьем сумки вытащил и надел точно такие же вещи. Напоследок быстро окинув взглядом кабинет, чтобы убедиться, что не оставил зацепок, ученый покинул его.

Вот и все, будто и не было тут безобидного с виду инвалида. Добравшись до машины, Зельтзам нашел возле нее ждущего оплаты паренька, вытащил из кармана все то же устройство, направил на него и нажал на спусковой крючок. Затащив бессознательное тело в машину, он вытащил заранее приготовленный шнур, обмотал вокруг шеи и натянул посильнее.

— Глупый, жадный мальчишка, свидетели вовсе ни к чему, такие, продажные — тем более, — ученый покачал головой.

Проверив пульс и дыхание, он перебрался за руль. По приезде в бункер и сумка, и тело незадачливого карманника отправятся в крематорий, и все, нет улик, нет свидетелей. Ищите убийцу сколько хотите — если и найдете, не докажете.

URL
2015-02-16 в 16:37 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава V

Неприметное серое здание мрачно оглядывало пространство вокруг себя, поблескивая окнами, скалилось тяжелыми решетками первого этажа, напоминая своим видом притаившегося среди деревьев хищника. Внутри было темно и гуляли сквозняки, ветер порой завывал так, что в голову невольно приходили мысли о призраках.

Впрочем, те, кто здесь находился, обычно не были суеверными.

Кабинет на втором этаже был обставлен просто, но со вкусом, его обитатель выдержал обстановку в строгом минимализме: на работе, по его мнению, ничего не должно отвлекать от основного занятия, не должно быть лишних вещей и людей. Поэтому посетитель, которого он и так не слишком любил, здесь раздражал еще больше.

— Вы уверены, что вам нужен такой подопытный?
— Более чем.
— Но вы ведь видели его! Умрет при первом же эксперименте, я уже не говорю о том, что он инвалид с рождения. И это ваш будущий «сверхчеловек»? Пустая трата времени, — «и моих денег», мысленно добавил мужчина. Бредовая идея была ему не интересна, но эксперименты по улучшению человеческих способностей в будущем могли помочь его тяжело больному сыну.

Худощавый и невысокий мужчина с нездорово-желтоватой — даже для азиата — кожей поправил очки в тонкой аккуратной оправе, бросил на собеседника презрительный взгляд поверх затемненных стекол и поднялся, чтобы подойти к окну.

— Я бесконечно уважаю ваше мнение, — как можно спокойнее проговорил он, хотя в тоне явно слышалось прямо противоположное, — но я волен сам выбирать материал для своих исследований. На мою способность заниматься тем, что нужно вам, это никак не влияет. Я изучил биографию подопытного. Этот мальчишка — вундеркинд, практически гений, а именно это нужно нам для достижения нашей, — он выделил последнее слово, — цели. Я улучшу его физические данные, исправлю проблему с позвоночником и полностью уничтожу его воспоминания о прошлой жизни на последней стадии опыта. Мы получим именно то, чего хотели — сверхчеловека, сильного, умного, это будет совершенное оружие... К тому же, он сирота, его некому искать.
— Вы получите, что хотели. Не я, — похоже, его собеседник не был настроен продолжать разговор и направился к двери.
— Как знаете.

Рю Томео считал себя гением, и, как ему казалось, вполне обоснованно. Кто бы мог подумать, что этот приятный в общении человек, любящий муж и отец, к тому же — великолепный пластический хирург мог стать одним из основателей научного центра, где ставились эксперименты над людьми? Да и сам он, познав всю радость родиться японцем в Америке как раз в год окончания Второй мировой, никогда не думал, что сможет чего-либо добиться. Однако, вопреки ожиданиям, добился многого.

Идея создания человека, который сочетал бы в себе высший разум и нечеловеческие силу, скорость и реакцию, который стал бы его верным оружием, пришла к Рю еще в юности. Тогда же он увлекся наукой, поступил учиться на врача и ни на минуту не забывал о своей мечте. Разумеется, он не распространялся об этом, но план у него был уже почти готов.

Институт был его детищем. Здесь собрались единомышленники, ученые, скованные, как и он, в своей «чистой» жизни требованиями этических комитетов, требованиями организаций, защищающих всех и, наверное, все, что только может прийти в голову использовать для эксперимента. Первые эксперименты ставились на бездомных, которых все равно некому будет искать, позже подопытные начали появляться из другого источника: друг Рю, Шон Уолтон, с которым они вместе учились в университете, работал в больнице и за соответствующую плату отправлял пациентов, явно не страдающих от избытка внимания близких, прямиком к ученому.

Этот не был исключением. Шон как-то раз позвонил своему давнему знакомому и сказал, что нашел нечто, что определенно его заинтересует. Мальчишка был инвалидом от рождения, выросшим в частном приюте, а его заболевание встречалось крайне редко и не было толком изучено: нормально функционировала вся нижняя часть тела, однако из-за неправильного строения позвоночника стоять и ходить он не мог. При всем этом природа наделила парня действительно неплохими способностями к обучению, которыми тот не преминул воспользоваться: юноша собирался стать врачом, увлекался и генетикой. Как выяснил Шон, это было еще не все: в своем возрасте — всего двадцать один год — он говорил на двух иностранных языках, легко давались ему и точные науки, и память была великолепной. Одним словом, заготовкой он был идеальной.

Парень сидел, заранее пристегнутый к прочному деревянному стулу, в лаборатории и испуганно озирался. Страх — одно из качеств, которые только мешают, и, когда Рю создаст своего сверхчеловека, этого чувства у того не будет. Ученый окинул его взглядом: из-под скрывавшей всю правую половину лица повязки торчали взъерошенные светлые волосы, больничная одежда на нем висела, будучи явно не по размеру.

— Волосы потом состригите. Сейчас номер проставьте и уберите его отсюда, — обратился Рю к своим помощникам, садясь за стол.
— А обезболивающее?
— Не нужно, я хочу посмотреть, что с болевым порогом, — мужчина раздраженно вздохнул: каждый раз один и тот же вопрос, могли бы уже и запомнить.

На самом деле, выжигание раскаленным металлом номеров у подопытных было ненужным и даже в какой-то мере опасным — больше вероятность, что труп привлечет внимание; но так как ученый был уверен, что его не обнаружат, он вполне мог потакать своим садистским наклонностям. В конце концов, у всех людей есть свои слабости, чем он хуже?

Подопытный все понял и задергался уже тогда, когда мужчина начал составлять комбинацию из цифр — «4085», насколько помнил Рю — и попытался высвободить руки, что у него, конечно, не вышло. Обычная реакция, но паника всегда только мешала и вредила — тем более, если номер получался нечетким, его ставили повторно. Его пришлось прижать к спинке, когда металлические цифры оказались нагреты достаточно для того, чтобы выполнить задуманное. Вопль заставил ученого болезненно сморщиться — вроде и пора бы привыкнуть, что идеальных вещей в природе не существует и подопытные не будут сидеть молча и послушно — по крайней мере, первое время — но неприязни к громким звукам это не отменяло. Он вообще не любил лишнего шума, лишних телодвижений и всего прочего лишнего. Рю поднялся и подошел к стулу — посмотреть на реакцию на первый эксперимент.

— Он в сознании?
— Вроде бы.
— Что я вам сделал, за что? — едва различимо пробормотал парень. Еще одна ненужная особенность — способность самостоятельно мыслить. — В чем я виноват?
— Обработайте ожог, перевяжите и уберите его отсюда.

Один из помощников кивнул, и они поспешили выполнить требование. Рю тем временем вернулся к столу, пробежал взглядом по листу с информацией о подопытном — ее Шон отправлял всегда, понимая, какой полезной та может оказаться — и скривился. Конечно, если бы не несчастный случай, из-за которого юноша лишился глаза, он бы сюда и не попал, но возможность того, что его сверхчеловек будет уродом, перфекциониста определенно не радовала. Впрочем, если он хоть наполовину так хорош, как его расписали, можно и потерпеть. В крайнем случае, привести лицо в относительно нормальное состояние будет не слишком трудно — недаром же Рю был пластическим хирургом. Что еще хорошего было в подопытных — так это возможность практиковаться без страха перед ошибками и их последствиями для приносящей неплохие деньги карьеры. Но единственная сложность в его работе заключалась, пожалуй, в том, чтобы не вызвать подозрений у жены. Слишком часто задерживаться было нельзя: она не должна подумать, что он ей изменяет, тем более, что это неправда.

Домой мужчина вернулся в приподнятом настроении. Он думал о том, что если повезет, то за пару-тройку лет он создаст свой шедевр, да и дочери к тому времени подрастут — а что еще нужно человеку для счастья? Хоть женился он довольно поздно, это не стало препятствием для создания прекрасной семьи.

— Папочка, ты ведь придешь на спектакль, в котором я играю? — подняла на него за ужином полный надежды взгляд девятилетняя Мэри.
— Конечно, милая, — улыбнулся Рю.

Эксперименты могут и подождать ради того, чтобы ребенок был счастлив. Да и у подопытного номер 4085 будет чуть больше времени на то, чтобы прийти в себя.

URL
2015-02-16 в 16:42 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава VI

Сандерс не любил дом Харди, новый, тот, в который Джеймс перебрался после пожара. Тесная одноэтажная коробка, с минимумом необходимой мебели, но при этом захламленная до невозможности. На кухонном столе — пепельница, полная окурков, и старые газеты, кое-где пестреющие яркими полосами от маркера, на подоконнике — небольшой инсектарий с очередной бабочкой, на этот раз синей. Бабочки регулярно дохли, а мужчина так же регулярно покупал новых, и эти насекомые были, пожалуй, единственным ярким пятном здесь. Они — и еще фотографии семьи. Владелец дома сам словно сливался с окружающим пространством: тоже весь как будто поблекший, с потускневшими и уже местами поседевшими светло-русыми волосами, нездорово-желтой кожей, болотно-зелеными глазами, одетый в такие же болотно-зеленые джинсы и мятую, висящую на нем серую футболку — его не сразу можно было заметить на кухне с такими же грязно-серыми стенами и грязно-зеленым полом.

Разговор не клеился. Отчасти потому, что Харди зациклился на недавнем убийстве и все пытался найти причины и хоть какие-то доказательства причастности к этому Зельтзама, а Томас был, мягко говоря, не в восторге от разговоров о подобном тогда, когда он пытался от всего этого отдохнуть и когда пытался не верить, что его друг детства причастен к этому. Харди, по идее, тоже должен был пытаться отдохнуть. И все же оставлять друга в одиночестве не хотелось, поэтому Сандерс и торчал здесь, с каждой минутой жалея о решении все больше.

— Нет, я все-таки не понимаю, — не выдержал Харди и нервно замельтешил по кухне. — Это на него не похоже, Зельтзам действует скрытно и большую часть работы выполняет не своими руками. А тут... Нагло притащиться в людное место, рисковать быть пойманным, и все ради убийства какого-то врача. Вот чем этот мужчина ему не угодил?
— Так, может, это и не Артур причастен?
— Ты издеваешься?! — взвился Джеймс. — Томас, сними свои розовые очки немедленно и посмотри на ситуацию трезво! Кому, кроме него, надо так уродовать тело, а потом писать на трупе же пожелания тебе вроде этого? Кто еще может так выводить из строя камеры? Дежурный сказал, что примерно в то же время, когда произошло убийство, к нему подошел какой-то мальчишка и попросил помочь. Я выяснил, кто он — местный бродяжка, карманник, его использовали, как отвлекающий маневр, и он пропал в тот же день. Тоже, скорее всего, мертв. Судя по всему, Зельтзам еще и следит за тобой, раз знает о твоем отпуске, неужели тебя это не пугает?
— Положусь на свою интуицию, не пугает.
— Да херня эта твоя интуиция, — махнул рукой мужчина. — Херня и самовнушение. Еще на Бога положись, ага.
— Вот только не начинай.
— Ладно, прости, не хотел, — загоревшийся было в глазах огонек потух, Харди опустился обратно на стул. — Все равно не понимаю.
— А что там с погибшим?
— Шон Уолтон, шестидесяти семи лет. Ни в чем криминальном замечен не был, в эту больницу сравнительно недавно работать устроился. Кстати, стало известно, что его усыпили на короткое время с помощью какого-то неизвестного препарата — похоже на личную разработку Зельтзама.
— А умер-то от чего?
— Болевой шок. Сандерс, мы должны найти Зельтзама как можно быстрее!
— Такого задания не поступало, и я, как ты заметил, в отпуске, — отрезал Том. — И ты, к слову, тоже. И вообще это не в нашей компетенции.
— Да как ты не понимаешь? Если раньше он убивал ради мести, убивал тех, кто был причастен к тому случаю, и это еще можно понять, то сейчас пострадал невинный человек, твой Артур двинулся окончательно. И, если уж для тебя жизни других людей не аргумент, то я не знаю, как на тебя еще повлиять.
— У нас все равно нет зацепок, Харди. И надо проверить получше, так ли безобиден этот Уолтон, как может показаться. Артур и сам старался не свихнуться окончательно, он же принимал, как выяснилось, какое-то лекарство. Не верю я, что он стал бы убивать непричастного человека. — Его друг скептически приподнял бровь. Томас поправился: — Ладно, не верю, что стал бы убивать непричастного с такой жестокостью. Все равно, он болен, ему помощь нужна.
— Такому только могила поможет. Тряпка ты, Сандерс.

Томас вздрогнул, как от пощечины, и отвернулся. Обида взыграла, да, но в словах Джеймса было что-то... Правдивое? Сколько раз из-за его бездействия и доверчивости случалась беда? Сначала — то, что произошло с Артуром, то, после чего он стал таким — Сандерсу было страшно даже подумать, что с ним могли сделать, потом — предательство, из-за которого погибли его товарищи и чуть не погиб он сам, еще позже — развалившаяся семья, и он даже не попытался сохранить ее, теперь — медленно губящий себя Харди. Может, он прав? Может, и впрямь стоит отправить Зельтзама в тюрьму, откуда тот не сможет сбежать? И мучиться потом от грызущего чувства вины всю оставшуюся жизнь? А если по вине ученого несчастье случится с его близкими — сможет ли он простить себе это?

Тишину разорвал телефонный звонок. Джеймс ответил, потом вытащил блокнот, переложил сигарету в правую руку — Сандерсу который раз бросилась в глаза единственная оставшаяся от мизинца фаланга — левой достал карандаш и быстро что-то записал. Харди — весь как сжатая пружина, жилистый, сухой, и казалось, что стоит ему, этой пружине, распрямиться — и произойдет что-то ужасное, что-то непоправимое. Томас не знал, что именно, не знал, кого это коснется, но тревога сворачивалась клубком в сердце и злорадно скалилась.

— По поводу чего звонили? — мужчина напрягся, наткнувшись на взгляд друга.
— Кто-то организовал побег Ларсену, — ответил Джеймс и после короткой затяжки продолжил: — Сегодня, причем сбежал только он.
— Да как, чтоб его? — простонал Сандерс. — Он сам не смог бы сбежать оттуда, вот кому понадобилось ему помогать?
— А ты сиди-сиди, я тебя сейчас еще одной новостью обрадую, — Харди криво ухмыльнулся. — Камеры выведены из строя. Так же, как в больнице. Как оно, похоже на совпадение?

Том выругался. К черту все, Зельтзама надо было найти ради его же безопасности — было похоже, что тот и вправду тронулся умом еще сильнее, и либо все, что происходило в последние дни, ученый делал просто ему назло, чего раньше никогда не было, либо он подпустил такого человека, как Ганс, близко к себе, даже не понимая, что подвергает опасности самого себя.

— Нам нужно найти Артура.
— Ну наконец-то до тебя дошло! — воскликнул Харди, затушил окурок и потянулся за новой пачкой. — Я даже готов поверить, что он свихнулся окончательно и его надо отправить в лечебницу, потому что в его последних действиях даже намека на логику нет.
— Хватит, это уже третья подряд, — одернул его Сандерс; Джеймс поморщился, но сигареты отложил. — У тебя есть идеи?
— Вообще-то, нет. Ну, не особо. Мы можем попробовать найти Ларсена и выйти на Зельтзама через него, но и тут шансов мало: либо он знать не знает его местонахождение, либо они скрываются в одном месте, а поиски Зельтзама за последние несколько лет результатов не дали, прячется-то он хорошо.

Мужчина вздохнул: его напарник в который раз был прав. Из них двоих Харди гораздо чаще оказывался прав, соображал он, на взгляд Тома, намного лучше и был куда решительнее.

— Ладно. Я буду искать Ганса, вдруг получится выйти на его след, если что — хоть обратно его отправим.
— А мне что делать?
— А ты, раз так уверен, что с убитым все не так просто, копай информацию на него. Потому что там, где я собираюсь его искать, лучше твоей добропорядочной физиономией не мелькать.

URL
2015-02-25 в 21:20 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава VII

Время шло, к новому работнику за несколько недель успели привыкнуть, если, конечно, можно было так сказать. Датчанин к своим обязанностям отнесся с поразительным воодушевлением, и вскоре дисциплина была безукоризненной: работники боялись его даже больше, чем сумасшедшего ученого. Тот, в отличие от своего помощника, свои обещания в действие пока ни разу не приводил. Был, правда, один инцидент: Зельтзам, у которого сорвался эксперимент, на совсем уж безобидное замечание отреагировал неадекватно и пальнул в сторону Ганса из кольта — намеренно мимо, но наемнику этого вполне хватило, чтобы впредь вести себя осмотрительнее. Не так уж и зря, видимо, Сандерс отправлял давнего знакомого в психбольницу, с головой у того все оказалось хуже, чем могло показаться на первый взгляд.

Помещений же в бункере оказалось предостаточно. На свою радость, датчанин обнаружил в медпункте отдельную каморку с кроватью и с разрешения Зельтзама занял ее. Прочих же привилегий, вроде персонального душа и личной кухни, для него не предполагалось, но остальные работники все равно старались держаться от него подальше и не пересекаться лишний раз, а в еде наемник был более чем неприхотлив. Благо, в город его хоть изредка, но отпускали, там же он мог и отдохнуть, и закупить сигарет и выпивки. На нижних уровнях, как он выяснил, были лаборатория, в которую Ганс предпочел не соваться, и подобие тира — ученый периодически тренировался в стрельбе там.

— Ты мажешь, — справедливо заметил наемник, рассматривая появляющиеся в манекене отверстия. — И пистолет держать нужно двумя руками.
— На тебя бы посмотрел, как бы ты с протезом вместо глаза стрелял. Вторая рука мне нужна, чтобы управлять коляской.
— Да не злись, док, я же из лучших побуждений. Вот, пистолет же нормально для своих возможностей выбрал, не то что кольт этот.

Зельтзам недоверчиво покосился на него. Ганс, впрочем, не удивился бы, если бы узнал, что этот параноик спит с оружием под подушкой — хотя он и сам поступал точно так же. Вот то, что на ночь Зельтзам практически всегда запирался, он уже успел выяснить, как и то, что тот терпеть не мог, когда к нему подходили сзади или справа — со стороны «мертвой зоны» видимости протеза.

— А еще у тебя рука трясется. Что тоже не способствует точности попадания.
— Ты знаешь, что такое экспансивные пули²? Вот и отвяжись со своими поучениями.
— Понял, молчу, мастер-классы давать не буду.

Ученый продолжил стрелять. Попадал-то он действительно плохо, но, как прикинул датчанин, если пистолет действительно зарядить экспансивными пулями, большая часть попаданий будет или смертельна, или оставит раненого калекой. Практиковался Зельтзам явно долго, судя по длине пауз между выстрелами, скорости перезарядки и отработанности движений. Конечно, профессионализмом тут и не пахло, но вот навыка было предостаточно. Ганс в который раз вгляделся в его лицо, пытаясь поймать вертящуюся в голове мысль, пытаясь вспомнить что-то, что не давало ему покоя уже давно. Бледная кожа, плотно сжатые тонкие губы, белесые брови и ресницы, светло-голубой глаз — нет, раньше ученого он точно не видел, вот только знакомым он все равно казался. Датчанин потер переносицу, ощущая тупую боль в голове — после войны часть воспоминаний или стерлась совсем, или расплылась, как рисунок мелом после дождя.

Когда Зельтзам в очередной раз начал перезаряжать пистолет, тяжелая, отделанная металлом дверь с легким скрипом приоткрылась. Ганс с недоумением обернулся: работников он распустил минут сорок назад, и кому понадобилось приходить сюда — непонятно. В помещение зашла девушка, и от удивления мужчина даже растерялся — он-то был уверен, что весь штат уже выучил поголовно.

— Доктор Зельтзам?
— Уже выздоровела? — ученый щелкнул предохранителем, убрал оружие и развернулся. — Что у тебя?

Девушка подошла, бросив на датчанина косой взгляд из-под очков. Девушка — это громко сказано, Ганс не дал бы ей больше шестнадцати. Она была невысокой, худой, с довольно бледной кожей и убранными в хвост русыми волосами, перехваченными строгой черной резинкой. На поясе комбинезона висела небольшая сумка, на шее были большие наушники. На вид она была подростком, и голос — тихий, высокий — был совсем детским. Сбивали с толку глаза: совершенно не по-детски она смотрела на него из-под очков в строгой оправе и толстыми линзами. Напугано — да, но Ганса здесь много кто боялся, в ее же стальных серых глазах не было обычно идущей рядом со страхом ненависти. Конечно, учитывая то, что смотрела она на него всего пару секунд, датчанин мог и ошибаться, но он привык доверять первому впечатлению, оно редко когда оказывалась ошибочным.

— Я нашла, где можно достать то вещество, которое вы искали.
— Где и за сколько? — ученый взял у нее лист бумаги и проглядел его. — Отлично, именно то, что надо... — проговорил он себе под нос и после произнес уже вслух: — Эмили, отнеси ко мне на стол в общем зале и можешь быть свободна.
— Детка, тебе лет-то сколько? — вырвалось у Ганса.
— Двадцать четыре. — Датчанин против воли поднял брови. — Я могу идти?

Дождавшись кивка, девушка ретировалась.

— Это что еще за самка хакера? И откуда она здесь?
— Эмили Доу, и здесь она давно.
— Странно, это как я так не заметил...
— А она вообще незаметная. И болела последнюю неделю.

Зельтзам подъехал к изуродованному манекену и, подобрав его, убрал в угол к еще паре таких же. Ганс сделал шаг в его сторону, раздумывая, стоит ли говорить ученому о беспокоившей его вещи. Собственно, из-за нее он сюда и спустился, но все сомневался в правильности своего решения.

— Слушай, док, тут такое дело...
— Что?
— За мной напарник нашего дорогого друга охотиться пытался. Неудачно, конечно, но мне это не нравится.
— Ты уверен, что неудачно?
— Абсолютно. Будь уверен, если я его сюда и приведу, то, — наемник осклабился, — только с мешком на голове и слегка помятого.

Ученый на миг притих, глядя в одну точку и явно о чем-то задумавшись. Ганса снова кольнуло какой-то смутной догадкой. Ну не был он похож на того, кто способен убить и не понять, что сделал, не был похож на невменяемого, почему тогда Сандерс отправлял его в лечебницу? Тут что-то было не так, неправильно, понять бы еще, что...

— Ладно, хочет Харди поиграть в Шерлока — пусть вынюхивает. Может, довынюхивается и его пришьет кто-нибудь, то-то Томас обрадуется.

Воспоминания наконец-то проявились, так резко, что наемник еле сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Двадцать лет назад, на войне³, когда он еще не знал толком страха перед смертью, когда еще не был объявлен преступником, Сандерс считал его своим другом, однажды он рассказывал о своем прошлом и о том, почему его мучает совесть. А что, если...

— Сандерс... Это же ты его друг детства, которого он предал и теперь корит себя?

На лице Зельтзама мелькнули одновременно злость, страх и какая-то обреченная тоска — всего на долю секунды, после чего оно снова превратилось в бесстрастную маску — но Гансу хватило этого, чтобы понять, что он прав. Вот почему психбольница, Сандерс просто пытался защитить его, и неудивительно — такой, как Зельтзам, в тюрьме или превратится в подстилку, или не выживет.

— Не лезь не в свое дело.
— Ну, не такое уж оно и не мое... Он предал тебя, я предал его — не видишь в этом некую справедливость?
— Справедливость — это выдумка для недалеких людей. Нет никакой справедливости, — с этими словами Зельтзам покинул помещение настолько быстро, насколько позволяла его коляска.

URL
2015-02-25 в 21:21 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава VIII

Эмили Доу уже привыкла к подобной реакции людей — иронично-презрительной — и все равно комплексовала по этому поводу. Ее никогда не принимали всерьез, и даже Зельтзам, впервые увидев девушку, вопросительно поднял брови и издевательски усмехнулся. Но, когда она на его глазах взломала одну из правительственных систем, все вопросы отпали. Так хакер и получила эту работу; да, не самую безопасную, да, она косвенно была причастна к гибели людей, но на этом было проще не заострять внимание, пока она не видела похищенных и, впоследствии, их трупы.

Девушке не нравилось находиться здесь, среди коллектива, который относился к ней по меньшей мере с недоверием, и в подчинении у определенно больного на голову человека, но, по крайней мере, она выполняла поручения и делала это качественно и быстро, за что и получала очень даже неплохую плату. О том, что будет, если Зельтзама поймают или если он решит забросить бункер и, что логично, избавиться от свидетелей, думать совсем не хотелось. По крайней мере, Эмили надеялась на то, что она сможет сбежать отсюда в случае чего. Да и не факт, что работников захотят убивать — они ведь тоже ко всему этому причастны, к чему свидетельствовать против себя?

Со временем Эмили даже начала в чем-то понимать ученого и жалеть его. Конечно, он и не думал с ней откровенничать, просто наблюдательная девушка многое подмечала. Доктор Зельтзам пил кофе в огромных количествах, а глаз его был очерчен темным кругом — он явно не высыпался, работая допоздна. Девушка не раз видела у него какие-то таблетки и, пробив названия, узнала, что это антидепрессанты и довольно сильное обезболивающее. Даже если забыть про инвалидную коляску, он явно был чем-то болен — всегда нездоровый цвет кожи, ненормальная худоба и иногда ни с того ни с сего случавшиеся с ним обмороки заставляли ее убеждаться в этом все сильней. К тому же, было нетрудно заметить, что у мужчины регулярно начинало болеть сердце, и многие работники, как она неоднократно слышала, рассуждали о том, как будут выбираться отсюда, если в один день начальство найдут мертвым.

Хакер искренне сочувствовала инвалиду, хотя она и не знала, что заставило его так относиться к людям, у нее были подозрения, что все это не на пустом месте. Говоря откровенно, Эмили и сама людей не очень любила. Она понимала дока в ненависти к самому себе, о которой можно было догадаться по высказываниям в духе «Все люди твари, и я такой же». Эмили и сама ненавидела себя, хотя, наверное, эта ненависть и была несколько иного толка. Да, она превосходно разбиралась в компьютерах, да и просто в технике, и была ценным сотрудником, но вот как человек она себе совсем не нравилась. Достоинства меркли рядом с недостатками: она совершенно не умела взаимодействовать с другими людьми — по этой причине девушка так и не адаптировалась в коллективе, была практически слепа без своих очков, слаба физически, ничем не примечательна внешне. Именно эта ее неказистая внешность была больше всего ненавистна хакеру: ее присутствия иногда даже просто не замечали.

Что еще добавляло безрадостности ситуации, в которой она оказалась — это неспособность контролировать свои чувства. Нет, такое, конечно, никому не под силу, но вот почему так не повезло именно ей — загадка. Эмили злилась на себя и называла дурой, но, когда помощник доктора Зельтзама появился в бункере впервые, сердце девушки дрогнуло. Конечно, она влюблялась и раньше, но ее никогда не принимали всерьез и, бывало, даже смеялись, если узнавали. Эмили была самой обычной серой мышью.

Влюбленность со временем разгоралась все сильнее, хотя разум категорически сопротивлялся этому. Ориентация объекта воздыхания не была ни от кого секретом, тот и не думал ее скрывать — наоборот, регулярно проявлял, и, глядя на его отношение к работникам, можно было понять, что в этой ситуации были и плюсы. Вот что привлекло Эмили в этом человеке — другой вопрос, и вопрос однозначно хороший. Да, выглядел он на фоне остальных окружающих и правда выгодно — всегда ухоженный, следящий за собой, может, и не самый красивый, но определенно обаятельный мужчина. И явно не самый глупый — во всяком случае, способности к руководству у него однозначно были. Правда, узнать его лучше возможности не представлялось: Ганс держался от всех остальных на внушительном расстоянии, или, лучше сказать — держал всех на расстоянии от себя. В разговоры не по делу наемник не вступал ни с кем, кроме Зельтзама, да и то ходило мнение, что тот просто имеет на ученого виды и вся общительность объяснялась исключительно этим. Еще датчанин пил: не то чтобы часто, но довольно много, и, когда он испытывал на себе последствия этой привычки, ему на глаза старались лишний раз не попадаться. Впрочем, пытаться не обращать его внимания на себя старались все и все время.

— Это что еще за самка хакера? — донеслось в спину, и Эмили, закрывая за собой дверь, поморщилась. Датчанин был явно из тех людей, которые убеждены, что шутить можно о чем угодно и как угодно, и это было далеко не худшим, что можно было услышать от него.

Хакер поднялась по спиралеобразному пандусу, ведущему на верхние уровни. Для нее оставалось загадкой, как Зельтзам ухитрялся преодолевать довольно крутой спуск на своей коляске, и почему не оборудовал второй лифт, но все уже давно привыкли, что пытаться искать логику в действиях ученого очень часто было бесполезно. Девушка зашла в общий зал, в котором без привычного гула компьютеров было очень тихо, и тишина эта была неприятной. Она поежилась, поднялась на небольшое возвышение, на котором находился стол дока — тоже непонятно, зачем он добавил себе головной боли необходимостью каждый раз подниматься и спускаться — положила распечатку и направилась к себе.

Выделенная ей комнатушка располагалась вплотную к кабинету Зельтзама и была наспех переделана под нечто пригодное для жилья. В ней и помещались-то только стол, кровать, небольшая тумбочка и клетка с попугаем. Это казалось невероятным, но ученый очень любил животных, позволил ей взять птицу с собой в бункер и даже внес в список необходимых для закупки товаров корм и наполнитель для клетки. В теплое время года Эмили иногда выносила птицу на свежий воздух, и как-то раз ученый, поднявшись наружу, скормил птице кусок яблока и погладил ее, чем вверг хакера в ступор: она явно не ожидала такого от злого гения.

Увидев хозяйку, попугай встрепенулся, что-то невнятно забормотал и перескочил на жердочку повыше. Эмили просунула руку между прутьями и погладила его.

— Что, Полли, неужели уже соскучился?
— Крекер! — иногда девушке казалось, что птица прекрасно ее понимает, просто не может отвечать нормально.
— Только крекеры тебе от меня и нужны, обжора, — вздохнула она, протягивая попугаю лакомство.

Эмили забралась на кровать, взяла с тумбочки ноутбук, полистала страницы в социальной сети, но это ей быстро надоело. Она решила поискать информацию о Гансе, и через некоторое время ей удалось найти желаемое.

— Да ладно? Это ему сорок четыре? — хакер, увидев год рождения, удивленно вскинула брови, припоминая, как выглядел датчанин на данный момент. Выглядел он и правда молодо, на фоне ученого — особенно.

Девушка углубилась в поиски информации, узнала, что тот участвовал в войне, после бежал в Америку, не раз оказывался в тюрьме — в основном, ненадолго и из-за всякой мелочи, и эти преступления определенно были не худшими из его послужного списка. Еще через какое-то время она наткнулась на фотографии, на которых был Ганс в молодости — с уже тогда явно не раз сломанным носом и вполне узнаваемый. Эмили, подумав, сохранила фотографии и поставила пароль на папку.

— Думаешь, Зельтзаму понадобился именно он из-за войны? — обратилась она к птице. Полли качнул головой. — Или еще причины есть? Он ведь наемник, по его части скорее слежка или заказные убийства, но уж явно не руководство командой хакеров... Странно это.

Попугай поддакнул. Его хозяйка тихо вздохнула: пора бы и привыкнуть уже, что единственным ее собеседником был питомец, но грустно иногда все же становилось. Она окинула комнату взглядом. По крайней мере, приклеенные на бетонные стены плакаты и цветы из бумаги добавляли хоть немного уюта, как и плед, которым была застелена кровать, но чувствовала она себя здесь все равно некомфортно. Не из-за тесноты — Эмили с грустью вспомнила оставленную крохотную квартиру на окраине Нью-Йорка — просто ощущение, будто на нее давит потолок находящегося глубоко под землей бункера, редко когда покидало девушку. Иногда она, вздрагивая, просыпалась от шума за стеной — шума пущенной по трубам воды, однако звук все равно получался жуткий. Хотя, зная это место, проще было перечислить то, что здесь не было жутким.

Хакер снова вздохнула и опустила крышку ноутбука.

URL
2015-03-30 в 22:29 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава IX

Поиски Ганса Джеймсу ничего не дали. Нет, Харди выяснил, что его видели несколько раз в разных местах, но след затерялся — датчанин как будто растворился в воздухе, исчезнув в огромном городе бесследно. Три недели поисков для мужчины пролетели незаметно и совершенно впустую, а желаемого он так и не добился. Сандерс на вид так и остался равнодушно-безучастным ко всем этим изысканиям, возмутив этим друга, которому, в общем-то, судьба Зельтзама была неинтересна, а в вытаскивании этого психа из дерьма был заинтересован именно Томас.

— Ничего такого Ларсен не делал, просто засветился и все, — Харди вздохнул и потер подбородок. Его зеленый чай и кофе Тома остывали на столе на заднем дворе. Джеймс без зазрения совести уселся прямо на столешницу, его друг наблюдал за ним со стула. — Зато я узнал, что не так давно некий мужчина-колясочник лет пятидесяти на вид был замечен за покупкой кокаина. Если, конечно, информатор не врет.
— Зачем ему сдался кокаин?
— Зачем люди покупают наркотики, Томас?
— И думать не хочу об этом.
— А ты много о чем думать не хочешь. Признай одну вещь: наркотики вполне могут быть причиной такого сдвига или, по крайней мере, его катализатором. Зельтзам психически неустойчив, и это — факт.
— Да подожди со сдвигом. Я выяснил кое-что про Уолтона. — Харди вопросительно изогнул бровь. — Он работал когда-то в той же больнице, куда попал Артур после... того случая.
— И что с того?
— Может быть, он причастен к тому, что Артур оказался у тех садистов?
— Мне кажется, что дело скорее в том, что Зельтзам уничтожает тех, кто только может быть причастен к тому случаю. В конце концов, нет у него возможности проверить каждого, — он помедлил какое-то время. — Что за случай, из-за которого ты так изводишься?

Сандерс вздрогнул и с болью ощутил, как загнанные куда-то глубоко воспоминания выбираются наружу и раскаленными болтами ввинчиваются в сознание, заставляя сердце противно ныть. Он не был уверен, стоит ли делиться с Харди тем, чем до этого делился только с одним человеком, который в итоге его предал. И почему Ганс не рассказал об этом больше никому? Ему-то, может, и не поверили бы, но попытаться подпортить репутацию врагу он все равно мог. Почему не сделал этого? И стоит ли Тому повторять ошибку, наступать на те же грабли снова? Да, Харди он знал давно и доверял ему, но именно потому, что он знал Джеймса, мужчина и был убежден, что на правду тот променяет и дружбу, и любовь, и все остальное. Томас вздохнул, собираясь с духом — будь что будет, наплевать ему на собственное будущее, а эти мысли рано или поздно сведут его с ума.

— Двадцать три года назад Артур работал над каким-то своим изобретением, не знаю, каким именно, и мы тогда поссорились. Раз, наверное, третий за все то время, которое мы общались. Я в запале толкнул его, коляска наехала на прибор, произошло что-то вроде взрыва... Осколок стеклянной трубки отлетел ему в лицо — так он глаз и потерял. Если бы я не сделал этого, да даже если бы не шарахнулся в сторону, а закрыл его собой, все было бы совсем по-другому. Он меня тогда не выдал, соврал, что был там один и произошедшее — несчастный случай, и, как ни странно, ему поверили. Это я виноват. — Он нервно заломил руки. — Если бы не я, у него сейчас все было бы хорошо, он бы никогда не попал в ту больницу, никогда не стал бы подопытным и не превратился в того, кем теперь является.

Харди молчал, обдумывая услышанное. Сандерс ожидал от него какой угодно реакции, вплоть до вспышки гнева, но вот молчание почти убивало, сжирало с каждой секундой, и чем дольше длилось это молчание, тем паршивее ему становилось. Воздух вдруг стал густым и тяжелым, дышать было трудно, и голова резко закружилась. Мужчина схватился за кружку с кофе, понимая, что причиной слабости стало резко упавшее давление. Черт. Не стоило этого говорить.

— Ладно, — наконец проговорил Джеймс. — Что случилось, то случилось. Какого черта тебя такого вообще на войну дернуло? Удивительно, что ты там вообще выжил.
— Не знаю, — Том и сам не знал, как он уцелел, когда все остальные из отряда погибли. — Наказать себя хотел, наверное. Хотя логичнее было бы во всем признаться, знаю.
— Логичнее, но ты этого не сделал.
— И что, сдашь меня, что ли?
— Разумеется, нет, — Харди раздраженно поморщился. — Хватит с тебя, и так жизнь наказала. Да и виноват ты только в том, что Зельтзам лишился глаза. В том, что он оказался в том институте, виноват тот, кто отправил его туда. В совершенных твоим дорогим другом убийствах виноват он сам и никто больше.
— С ним ведь что-то сделали там...
— Не с ним одним. Помнишь, сколько подопытных там оказалось? Но только один Зельтзам взял в руки оружие и принялся расстреливать обидчиков. Спланировано, после длительной подготовки, а не просто потому, что ему в голову что-то ударило.

Том не нашелся, что ответить. С одной стороны — да, Джеймс был прав, и Артур действительно долго планировал свою месть, действительно долго учился стрелять, даже разработал себе стратегию к отступлению, и все это говорило о том, что он полностью осознавал, что делает. С другой — он, кажется, пребывал не в этом мире, когда Сандерс его нашел, рука с пистолетом дрожала, а взгляд был расфокусирован. Может, если бы он не сбежал из психбольницы, прошел бы курс лечения, все было бы нормально, он пришел бы в себя... Но Зельтзам сбегал. Сбежал в первый раз, сбегал и впоследствии, раз за разом умудряясь обходить охрану и исчезать бесследно. Как он это делал — Томас не знал, однако факт оставался фактом: тот перехитрял их всех раз за разом.

— Харди, можешь ответить на вопрос?
— Ну?
— Только не бесись опять, пожалуйста. Почему ты так зациклен на том, чтобы поймать именно Артура? Мы ведь и похуже людей видали, чем он, намного хуже, да и конкретно тебе он ничего не сделал. Почему ты его так ненавидишь?

Джеймс, вопреки ожиданиям, не разразился возмущенной тирадой на тему моральных качеств ученого, а, похоже, и вправду задумался над вопросом. Думал он довольно долго, минут пять точно, и Том со скуки начал наблюдать за соседским щенком, гонявшимся за опавшими листьями. Мужчина отстраненно подумал о том, что надо бы посоветовать хозяевам не выпускать питомца за ограду — машины здесь проезжали часто и быстро, могли и сбить, ребенок их расстроится...

— Не знаю, на самом деле, — наконец ответил Харди. — Может, подсознательно злюсь на него из-за того, что ты изводишься, может, еще что. Не знаю.
— Ладно. И что будем делать?
— Что делать, работать, работать и ждать, пока он где-нибудь проколется и попадется. — Он проследил взгляд друга. — Надо сказать им, чтобы собаку не выпускали, собьют ведь так когда-нибудь.

Впервые за долгое время Сандерс улыбнулся.

URL
2015-03-30 в 22:29 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

Томас выглядел вполне на свой возраст: и в прежде угольно-черных волосах уже появились серебристые пряди, и глаза, бывшие в молодости ярко-синими, потемнели, и тело уже было не таким привлекательным для противоположного пола, как раньше. Несмотря на это, он по-прежнему был вполне красив: с достаточно правильными чертами лица, чуть длинноватым носом, невысокий и крепко сложенный, хоть и с немного выпирающим животом — появившимся не из-за пристрастия к пиву, как у многих мужчин, а из-за любви к сладкому и отсутствия времени, чтобы следить за собой. Впрочем, и недостатки, и достоинства фигуры скрывал костюм, а сам Сандерс не производил впечатления человека сильного и ловкого. Однако решивший напасть на него грабитель мигом пожалел бы о своем решении: род деятельности мужчины напоминал о себе и в повседневной жизни отработанными до автоматизма рефлексами.

Так произошло и в этот раз. Парень даже не успел приставить пистолет к его голове, когда оружие оказалось выбито из руки, а сама рука — выкручена за спину, затем та же участь постигла и вторую. Незадачливый грабитель взвыл, отчаянно матерясь на тему того, как ему больно и что он думает о самом Сандерсе. Мужчина только покачал головой и дернул руку посильнее, ненавязчиво намекая на то, что иногда лучше бы и промолчать. Как ни странно, тот и правда замолчал.

— Харди, позвони в полицию, будь добр, пусть заберут его.
— Подожди-ка, я его где-то видел, — Джеймс, появившийся будто из ниоткуда, наклонился, вглядываясь в лицо. — Точно видел. Что, деньги на наркоту закончились, решил у честных граждан отобрать?
— Да пошел ты, хренов педик!

Парень получил ощутимый пинок в живот и взвыл. Сандерс поморщился, но предпочел не вмешиваться: в общении с вот такими субъектами у Харди опыта было значительно больше, а лишнего членовредительства тот и сам не одобрял.

— Хамить не в твоих интересах. У кого дурь берешь?
— Ага, сказал я тебе, чтоб меня потом грохнули.
— Видишь ли, в чем дело. За вооруженное нападение на сотрудника правоохранительных органов тебе светит срок, прибавим, — он кивнул на пистолет, — явно незаконное ношение оружия, что у нас получится? Проще говоря, долго еще до тебя не доберутся. В твоих интересах с нами сотрудничать, а то еще окажешься в камере с кем-нибудь крайне дружелюбным, весом этак в килограмм девяносто и под два метра ростом, и не факт, что тебя не грохнет этот кто-нибудь... Или что он не сделает так, что остаток своих дней есть через трубочку будешь...
— Ладно, ладно, чувак, не кипятись! Яйца-то зачем сразу выкручивать? — парень пошел на попятную, и Сандерс еле сдержался, чтобы не хмыкнуть в голос — красиво врать его друг умел и регулярно этим умением пользовался. — Скажу я все.
— Я тебе не чувак. Слушаю тебя.
— Ну, Дик мне дурь толкает, у его еще кличка Пыльный, зачем он тебе?
— Не твоего ума дело. Как этот твой Пыльный Дик выглядит? Рослый, темнокожий, бритый наголо, в ухе серьга, на руке татуировка, две пытающиеся сожрать друг друга змеи, он?
— Сам ведь знаешь, — буркнул парень. — Можно руки не так сильно выкручивать? И так хреново.
— Нельзя. И нехрен употреблять.

Харди переглянулся с Сандерсом. Тот вопросительно приподнял брови — к чему все это? «Узнаешь», — прочиталось в ответ во взгляде напарника. Тот щелкнул зажигалкой, закурил и оперся о стену. В переулке, на их счастье, было пусто.

— Значит, так. Я сейчас опишу человека, а ты скажешь, видел ли ты его среди клиентов твоего Дика, и если видел, то расскажешь все, что о нем знаешь. Врать даже не пытайся, у меня на ложь чутье, и я ее не люблю. Все понял?
— Понял.
— Итак, мужчина лет сорока пяти-пятидесяти на вид, светловолосый, нет правого глаза, на лице вот такой, — Харди провел пальцем по лбу и щеке, — шрам. Инвалид-колясочник. Припоминаешь?
— Ага, да, видел такого. Пару лет уже его замечаю. Он появляется, правда, очень редко, раз в несколько месяцев, — поспешно затараторил парень, нервно оглядываясь. — Покупает кокс, реально большую дозу, и пропадает снова. Не похож на конченого торчка, но явно долбанутый.
— Откуда мнение о том, что долбанутый?
— Да один как-то про колеса пошутил, так он ему нос об стену сломал и по почкам въехал так, что тот вырубился. Ногой, кстати, въехал, уж не знаю, не придуривается ли.
— Ты уверен, что он это себе покупает? — вырвалось у Тома. Джеймс скривился.
— Да что я, наркомана не отличу, что ли? Точно употребляет, я сам как-то видел, прямо в машине нанюхался. Не знаю, как он ее водит, но там для коляски подъемник есть, сзади расположен.
— И как давно ты его последний раз видел?
— Э-э-э... Недели три-четыре назад, наверное, не помню точно.
— Номер машины тоже не помнишь?
— Не-а.

Джеймс оторвался от стены, приблизился к бедолаге и поднес сигарету к его руке на такое близкое расстояние, что, казалось, еще немного — и ожог парню точно обеспечен. Тот в который раз взвыл и попытался отшатнуться, только Сандерс стоял как гранитная статуя и даже не покачнулся в ответ на все эти старания.

— Помнишь, что я про ложь сказал?
— Чувак, не надо! Я не вру, правда не помню, что я, Эйнштейн, что ли, столько цифр помнить... — получив второй пинок в живот, тот поперхнулся и замолк.
— Я тебе не чувак, — повторил мужчина, набирая номер ближайшего участка.

Сандерс, держа грабителя одной рукой, вытащил наручники и защелкнул их на его запястьях. Тот не сопротивлялся и сбежать тоже не пытался, с опаской косясь на Харди. Тот молча что-то писал в блокноте, не обращая, как казалось, на происходящее вокруг никакого внимания.

— А, это... про дружелюбного под два метра ростом...
— Не волнуйся, я обещания держу, специально тебя ни к кому подсаживать не буду. А вот дружелюбного контингента в тюрьме я тебе не обещал, там уж все от тебя зависит и от умения постоять за себя.

Парень сник. Сандерсу такие методы не слишком нравились, но, надо было признать, действия Харди были весьма и весьма эффективными. Тот прекрасно знал, куда и как давить, чем запугать, с кем это получится, а с кем — нет, а если прибавить к этому фотографическую память, силу и связи — смесь получалась гремучая. Врагов из-за этого и весьма сложного характера тот себе нажил порядочно, покушались на него несколько раз, и все — неудачно. Ну, почти. Томас вздохнул: физически Джеймс остался цел, но вот морально после смерти семьи он пострадал непоправимо.

— Ну что? Убедился? — проговорил тот, когда подъехавшие полицейские забрали грабителя. — Говорил же, наркоман твой Артур. И агрессивнее явно стал.
— Черт.
— Тебя это так удивляет?
— Да он презирал наркоманов и алкоголиков всегда! А теперь...
— Ну, если тебя это утешит, то кокаин физическое привыкание вызывает спустя довольно долгое время регулярного употребления. Тут больше психологическая зависимость, желание вновь ощутить эйфорию, чувство собственного всемогущества, прилив сил... А может, он как обезболивающее его использует. Ему же выписывали в лечебнице этой лекарство, потому что от протеза в голове боли были? Может, этот препарат доставать не сподручно, вот и заменяет.
— Может, и это. Что с Диком этим? Почему ты о нем нашим коллегам не рассказал?

Харди хмыкнул и пошел к машине. Сандерс, недоумевая, поспешил следом.

— Не стоит тут трепаться, — пояснил Джеймс, заводя двигатель. — Видишь ли, в чем дело: парнишка сказал, что Зельтзам появляется раз в несколько месяцев, покупает наркотик и исчезает. Видимо, того, что покупает, ему хватает на это время, а потом он вынужден пополнять запасы...
— Ты хочешь выследить его?
— Да. Возможно, мне удастся проследить и узнать, где он скрывается, заодно и пойму, почему его столько лет найти не могут. А этот Пыльный — единственная ниточка к нему, и мне нужно, чтобы он пока оставался на свободе и продолжал свой бизнес.
— А как же твои справедливость и «преступнику место за решеткой»?
— Окажется он еще там, не волнуйся. А эти, гм, люди... они все равно найдут, где достать дозу, Том.

Они помолчали. Сандерс смотрел на проносящиеся за окном светящиеся режущим глаза светом вывески. Смеркалось, прохладный воздух проникал в приоткрытое окно и приятно ерошил волосы. Сколько же, черт подери, жизней ломается в этом городе, сколько людей гибнет из-за глупости, чужой или своей? Что не так с людьми, почему они превращаются в это? Мужчина вздохнул и покачал головой.

— Парня жаль. В тюрьме и правда ведь несладко будет.
— Он тебе чуть мозги не вышиб, а тебе, видите ли, «жаль»! Тьфу, — фыркнул Джеймс. — Конченый человек, туда ему и дорога.
— Все равно жестоко ты с ним.
— Не люблю наркоманов, тем более — таких. На все ради дозы пойдут, не люди, а паразиты. Мы не можем всех спасти и всем помочь, пойми ты это наконец. Зато можем защищать от таких вот нормальных людей, понимаешь? А он сам свою судьбу выбрал.

«И не только он», — подумал Харди и, взглянув на подавленного друга, скривился от злости на Зельтзама и в который раз задумался о том, что Сандерс конкретно так ошибся с выбором рода деятельности.

URL
2015-03-30 в 22:31 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава X

Время под землей всегда текло быстро, Зельтзам даже не замечал, как могли пролетать месяцы, прежде чем он в очередной раз появлялся снаружи. Для работников все, может, и обстояло по-другому, но он с ними и так контактировал мало, а за прошедшие с появления Ганса пару месяцев и вовсе успел забыть, как те выглядят. Определенную цикличность приобрели разве что отлучки наемника в город по дням, считавшимся у работников выходными. Возвращался тот следующим вечером, или не слишком трезвый, или слишком довольный, но в любом случае вполне терпимый. Как-то раз датчанин заявился утром, на день раньше обычного, и ученый, успевший за это время привыкнуть к своеобразному «расписанию», подумал было, что спать надо бы больше, если он со своими экспериментами уже путает даты. Но вход разблокировал, оторвавшись ради этого от завтрака (или все-таки это был ужин?), и стал ожидать обычного уже появления Ганса, заявлявшего обыкновенно о собственном прибытии еще раз.

Датчанин, как ни странно, был трезв, нашел его быстро и, опершись на столешницу, окинул не слишком большую кухню быстрым внимательным взглядом. Эта его привычка раздражала практически всех, но ученый прекрасно понимал ее происхождение: тот анализировал обстановку постоянно, и в этой выработавшейся благодаря роду деятельности привычке определенно были плюсы. Ганс устроил какой-то пакет на столе, понаблюдал за тем, как док убирает остатки овощей в холодильник, хмыкнул и выдал:

— Мило тут. Что, неужели то, что готовят на всех, слишком примитивно для гениального ума? Или ты просто на досуге увлекаешься кулинарией?
— Не язви, — устало проговорил Зельтзам, отъехав от холодильника и дожидаясь, пока кофемашина закончит изготовление напитка. Закончила она, на его радость, довольно быстро. — Лучше скажи, который час.
— Ну а зачем тебе тогда отдельная кухня? Можно? — он указал на агрегат и, получив кивок, принялся изучать ряд кнопок. — Когда подъезжал, было полдесятого. Утра, — добавил он скорее просто так, но док про себя порадовался, что время суток прояснилось раньше, чем ему пришлось спрашивать еще и об этом.
— А число какое? — осторожно продолжил он.
— Эм. Тринадцатое ноября, — Ганс с недоумением уставился на него. — Год две тысячи двенадцатый. Ты не заболел? Что сталось с феноменальной памятью? Старческое?
— Не смешно, и я уже просил не язвить.

Наемник любезно замолчал, набирая кофе в вытащенную из пакета кружку. Зельтзам, разглядывая его, успел понять, что в датах он окончательно потерялся. Ничего удивительного в этом и правда не было: если не спать сутками и при этом не видеть солнечного света, рассчитывать на наличие хотя бы маломальского режима было просто глупо. Ганс тем временем, покрутившись на месте и не обнаружив, к своему сожалению, стульев, оперся на кухонную тумбу.

— Так все-таки, зачем тебе вот это? — он неопределенно махнул рукой, подразумевая под этим жестом помещение.
— Можешь считать, что я параноик и боюсь, что меня отравят.
— Надо же, сколько у нас, оказывается, общего. Я тоже параноик. Редкий параноик, — повторил он и улыбнулся. Улыбка была фальшивой, и Зельтзама это не удивило, хотя что-то ему подсказывало, что если бы Ганс захотел, то сыграл бы любую эмоцию не хуже лучшего из актеров. Тот указал на холодильник. — Не против, если одну полку займу? Верхнюю? Он у тебя все равно полупустой.
— Зачем тебе? — Зельтзам ответил вопросом на вопрос, мысленно отметив, как быстро тот успел это заметить.
— А я, может, тоже боюсь, что меня работники отравят. Они меня не любят, и, как ты знаешь, не без причины.
— А ты не думал, что тебя могу отравить я?
— Тебе, док, невыгодно. Тебе пока что нужно, чтобы я был жив. Да мы оба друг другу, как ни крути, нужны. Ты мне — как предоставитель надежного убежища и источник дохода, я тебе — как кто-то, кто может присматривать за твоими амебами, и козырь против Сандерса. Поэтому ведь именно меня выбрал?

Зельтзам невольно кивнул. Если бы он еще верил в нормальные человеческие отношения, он бы мог сказать, что наемник ему в какой-то мере нравится, по крайней мере, когда ведет себя нормально — а вел он себя нормально гораздо чаще, чем можно было ожидать от этого пидора при первой встрече. Ученого со временем, что странно, даже перестали раздражать все еще достаточно заметный акцент и картавость. Это было странно: он говорил на отвлеченные темы, никак не связанные с работой, пожалуй, впервые за все свое пребывание в бункере. Раньше за все эти годы он общался точно так же только с одним человеком, выбираясь для этого в город — и Зельтзаму совсем не понравилась невольно возникнувшая параллель между тем, в каких отношениях состоял он с этим человеком, и тем, каких отношений явно добивался от него Ганс.

Док замер, думая, как бы не попасть в эту ловушку. За ним наблюдали — внимательно, зорко и практически постоянно. Зельтзама это нервировало, он ощущал пристальный взгляд на себе почти физически, но скажи он Гансу прекратить это все — получит в ответ крайне правдоподобное непонимание и совет попить успокоительного. Наемник явно не был так глуп, как пытался себя выставить — хотя ученый и повелся на это сначала, теперь, присматриваясь к нему, он замечал все больше и больше того, чего не было видно чуть раньше. Это напоминало Зельтзаму двух встретившихся крупных и опасных хищников, кружащих друг с другом, приглядывающихся к противнику, выискивающих слабые места, выжидающих момент для атаки.

— Эй, док, не пугай меня взглядом сытой анаконды, — вывел его из кратковременного оцепенения голос помощника.
— Если анаконда сытая и ее не нервировать, она не опасна, — Зельтзам ответил абсолютно машинально, не успев еще отвлечься от мыслей, — тем более для взрослого мужчины. Удавы могут переварить только ту добычу, которая не превышает одной пятой их веса, а самая большая змея весит около четырехсот сорока фунтов.
— В мой контракт не входило выслушивание занудных фактов из жизни дикой природы, — скривился Ганс, отрываясь от кружки. — Лучше кофе свой пей.
— Я отвлекся.

Он едва сдержал судорогу в плечах при громком смешке — нервный тик, изредка вызываемый раздражением или страхом, мог сказать такому человеку, как Ганс, слишком много. Тот и так выяснил про своего нанимателя много того, чего ему знать не следовало, и Зельтзам не был намерен давать ему и другие козыри против себя.

— Почему ты вернулся раньше?
— Настроения развлекаться не было. А что, нельзя?
— Мне нужно съездить в город, — проговорил ученый, проигнорировав вопрос. — Отправишься со мной, поможешь кое в чем.

Ганс уложил в холодильник продукты, которые, как оказалось, и были в пакете, принял прежнее положение, отпил кофе и только после этого ответил:

— А работников без присмотра оставишь?
— Оставлю выход из бункера заблокированным, и никуда они отсюда не денутся.

Набранная на панели лифта комбинация привела их в другой гараж — тот, который датчанин еще ни разу не видел. От первого он отличался тем, что находился под землей и был немного больше: Ганс понял, что такое количество пустого пространства требовалось для того, чтобы не возникало затруднения при передвижении на коляске. Зельтзам подъехал к машине — довольно простому на вид фургону, открыл заднюю дверь и опустил на пол что-то вроде складного пандуса.

— Мне сесть за руль?
— Нет. — Ученый без затруднений и явно привычно заехал в машину. — Я сам поведу.

Внутри салона обнаружились крепления для коляски на стенке за пассажирским и водительским местами и поручни на потолке. Наемник с интересом проследил за тем, как Зельтзам, закрепив кресло, рывком подтянулся на одном из них и перебрался за руль — привычно, ничего не задев и не зацепив и притом даже не попытавшись помочь себе ногами. Ганс подумал даже, что, сказав при первой встрече о том, что он не может постоять за себя самостоятельно, ученый явно покривил душой.

Зельтзам вел медленно, и дорога в город, которая и при нормальной скорости занимала часа полтора, растянулась до невозможности. Ганс успел понаблюдать за ученым и прийти к выводу, что подобная медлительность обусловлена его обычной заторможенностью, которая возникала из-за недосыпа и, возможно, каких-то препаратов, вполне вероятно, что он боялся не справиться с управлением. Зельтзаму явно мешало еще и то, что протез он выключил, спрятав визор внутрь, а поверх него надел повязку — чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Пустил бы меня за руль, ты же едва ли не спишь, да и время теряем.
— Куда-то торопишься?
— Нет. Но терпеть не могу бездействие, мне тошно становится. Можно хоть радио включить, раз уж ты не настроен на задушевные беседы?
— Диск в бардачке. Слушай его, если хочешь.

URL
2015-03-30 в 22:31 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Ганс пожал плечами, заглянул внутрь — диск действительно лежал там, но, прежде чем достать его и захлопнуть крышку, наемник бегло осмотрел остальное содержимое. Ничего интересного (во всяком случае, интересного для себя) он там не увидел: какие-то бумаги — очевидно, документы на машину, антисептический раствор и упаковка контрацептивов. Ларсен вскинул бровь и бросил косой взгляд влево. Если в город Зельтзам направлялся именно за сексом, то его собственные планы в очередной раз откладывались. Нет, ждать Ганс умел, и умел довольно неплохо, но только когда дело касалось работы, когда же он чего-то хотел, он хотел получить это как можно быстрее; здесь же приходилось придерживаться иной тактики. С другой стороны, стал бы ученый тащить его с собой, если бы предполагаемая цель отлучки из бункера была именно такой?

Мужчина осмотрел диск — обычная болванка, на каких хранят информацию, никаких надписей не было — пожал плечами и вставил его в магнитолу. Музыкальным предпочтениям начальства он не удивился, чего-то подобного Ганс и ожидал. Подумал, правда, что под такое и правда заснуть за рулем недолго.

— «Этому миру не нужна опера, мы сделаем ему операцию»?⁴ Мило.
— Очень. Можешь сделать одолжение и слушать молча?

Нью-Йорк наконец-то показался впереди, машин вокруг стало куда больше, через музыку послышались гудки. К этому времени солнце уже взошло достаточно высоко, да и было в этот день на удивление безоблачно, и наемник отметил, что его спутник морщится: он явно успел отвыкнуть от яркого света за такое время. Скука и вялость отступили, Ганс снова загорелся интересом, желая узнать, что будет дальше. В то, что его взяли просто поприсутствовать, верилось с трудом.

— Сейчас подъедем к аптеке, купишь вот это, — Зельтзам протянул помощнику сложенный вдвое листок. — У меня внешность приметная, да и выбираться сложнее, — добавил он.
— Понял, — кивнул датчанин, разглядывая надпись. — Дальше что?
— Дальше подождешь меня в машине, я ненадолго отлучусь, после этого съездим в одно место и ты будешь свободен на пару часов. Потом заберешь меня оттуда.
— И это все?

Зельтзам кивнул и остановил автомобиль. Что-то тут было не так: либо он решил проверить Ганса, либо же он действительно чего-то боялся, и тогда неплохо бы выяснить, чего именно. Как бы то ни было, нужно быть настороже — больше, чем обычно, во всяком случае. С покупкой лекарства все прошло, правда, нормально, это было самое обычное успокоительное, но расслабляться было определенно рано.

Еще около получаса езды по городу — бессмысленного кружения, нужного, как Ларсен понял, в основном для того, чтобы запутать его — и они остановились в каком-то переулке на окраине. Зельтзам заглушил двигатель, снял повязку и включил протез, проверил нож, прикрепленный к ремню, и перебрался в коляску. Он уже всерьез думал о том, чтобы отказаться от своей затеи, дурное предчувствие не отпускало его, зудя, как будто под кожу забрались сотни насекомых. Ученый дернулся незаметно для самого себя: голову пронзило резкой болью, и он едва сдержался, чтобы не выругаться. Некоторые препараты, такие, как сильные обезболивающие и психотропные, в простой аптеке, к сожалению, не купишь, а без них — Зельтзам это вполне осознавал — ему долго не продержаться в состоянии, хотя бы приближенном к нормальному. Он выдохнул и покинул автомобиль, бросив напоследок:

— Жди меня здесь, будь готов завести машину, если что.

Пустой тупиковый переулок, куда он свернул, Зельтзаму совсем не понравился: обычно здесь практически постоянно торчали жители неблагополучного района. Не то чтобы такая компания внушала спокойствие, но с этим было как-то привычнее. Он решил закончить со всем побыстрее, все еще ощущая тревогу — ничего ведь сложного нет, добраться до знакомой двери, купить препараты и уехать. Однако коляску вдруг схватили за спинку, вынуждая ученого остановиться — хотя он мог бы выжать из двигателя всю доступную скорость и вырваться, в это же мгновение к горлу приставили нож. Зельтзам вжался в сиденье и замер, пытаясь унять нарастающую панику: почему его подвел слух и он не услышал шагов за спиной?

— Хорошая вещь, дорого стоит? — поинтересовался неизвестный, слегка пнув колесо.
— У меня нет при себе наличных денег, — соврал док, стараясь потянуть время: он прислушивался к своему организму и ожидал привычного замедления пульса, оказывавшегося спасительным для него и губительным для представлявших угрозу, но сердцебиение, как назло, только убыстрилось.
— Меня и телефон устроит, например. И кредитка.

Ученый как можно медленнее полез в карман. Высокая спинка кресла мешала ему попробовать обезвредить невидимого противника спрятанным в коляске тайзером⁵, подведший его в этот раз организм и вовсе сводил все шансы на нет. Внезапно руку с ножом кто-то резко отвел в сторону, дав Зельтзаму возможность отъехать от опасности подальше и вытащить, наконец, оружие, в то время как сзади послышались звуки непродолжительной борьбы. Когда он развернулся, обнаружил Ганса, невозмутимо стирающего светлым платком отпечатки с ножа, и того, кто пару секунд назад пытался угрожать ученому этим же оружием, а теперь лежал на земле без сознания.

— Какого черта ты здесь делаешь? — выдохнул Зельтзам, убирая шокер.
— Ну, ты же нанял меня как телохранителя, — пожал плечами датчанин, заворачивая в платок рукоять. — Вот и охраняю начальственную тушку.
— То есть ты за мной следил?
— Я, вообще-то, тебе только что жизнь спас и даже не устроил лекцию на тему того, что не стоит кататься в одиночку по темным закоулкам. И пока мы тут беседуем, а этот симпатяга валяется в отключке, сюда еще кто явиться может, и тогда мы оба, вероятнее всего, влипнем. А не влипнем — так засветимся.

Зельтзам тихо вздохнул, и, пытаясь понять, что же все-таки произошло — слишком уж странно для простого ограбления, — подумал о том, что, по крайней мере, это не был наемный убийца, иначе Ганс ничем ему не помог бы. Значит, он мог понадобиться кому-то живым, а попытка ограбить его — скорее всего, вольность нанятого. В любом случае, с препаратами стоит повременить, как и — короткий взгляд на собственные дрожащие руки — с тем, что было запланировано на потом. Ученый кивнул помощнику, вложившему нож обратно в руку неизвестного и быстро снявшему его лицо на камеру мобильного телефона, и поехал в сторону оставленной машины.

— Ты прав. Пошли отсюда, если ты все. — И, чуть помедлив, добавил: — Спасибо.

URL
2015-05-11 в 20:09 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XI

С утра Маргарет показалось, что день будет замечательным. Настроение без видимой причины было хорошим, наконец-то наступили желанные выходные, а это означало, что ей не только не придется идти на работу, но и, еще лучше, не придется терпеть там общество Боба — толстого одышливого мужчины хорошо за сорок, который все пытался — наивно и до смешного самоуверенно — пригласить ее куда-нибудь. Когда же женщина увидела сообщение в телефоне (как обычно, весьма лаконичное: «Может быть, заеду во второй половине дня»), к ней и вовсе пришло щемящее чувство ожидания чего-то очень приятного — знакомое с детства, когда та ждала подарков на Рождество и времени, когда их можно будет открыть.

Мэгги выросла и превратилась в мисс Эванс, желания стали совсем другими, взрослыми — и, отшучиваясь на вопросы родителей о замужестве, уже месяцев восемь ждала каждой из нечастых, но ставших на удивление регулярными встреч. После расставания с мужчиной, с которым она провела ни много ни мало шесть лет, Маргарет не хотела серьезных отношений — хотелось отдохнуть, хотелось проводить достаточно времени наедине с собой, но знала бы она, что, познакомившись со странным мужчиной не в поисках романтики, а в поисках человека, которому нужен будет тоже исключительно секс, через какое-то время влюбится по уши. Хотя догадаться и могла бы: влюбчива она была всегда, а незнакомец — не желавший, к слову, называть ей свое имя — хоть и не подходил под образец того, кого Маргарет могла бы назвать идеалом, был, безусловно, хорош. Он оказался красивым мужчиной, которого порядочно изуродовали болезни и, казалось, сама жизнь. И все же несмотря на это от него исходило какое-то странное, будто демоническое обаяние, которое проявлялось во всем: в жестах, манере говорить, в том, как тот улыбался чуть зловеще и как держал себя. Образованный, начитанный, явно обладающий великолепной памятью — он мог наизусть цитировать фрагменты из книг, с ним было интересно, он мог легко увлечь беседой и при этом не утомлять своим обществом. И, вопреки опасениям Маргарет, оказался весьма неплох в постели: казалось, неходячие ноги ничуть не стесняли его в движениях — стремительных и немного резковатых — а руки... Он играл с ней, он играл на ней, как музыкант-виртуоз играет на настроенном специально для него инструменте.

Он появлялся в ее жизни из ниоткуда и пропадал в никуда, не рассказывал ничего о себе и не особо интересовался ей самой. Мужчина иногда казался немного не от мира сего: он мог замирать, уставившись в одну точку туманным взглядом единственного здорового глаза — на месте второго была светло-серая повязка; мог, напротив, быть нездорово оживленным и порой даже пугал Маргарет одним своим присутствием. Однако он нравился ей слишком сильно, чтобы отказаться от нечастых встреч, даже несмотря на страх и в какой-то мере подозрение. Он пугал, да, но еще больше притягивал, и женщина невольно вспоминала все, что слышала когда-то о природном магнетизме. Точно так же, как вспоминала о слышанных неоднократно историях о том, какими обаятельными и приятными в общении могут быть маньяки.

Несмотря на все подозрения, которые у Маргарет возникали время от времени, встречи она ждала. Даже изменила своей привычке поваляться подольше в постели и поднялась почти сразу же — ей хотелось привести себя в порядок, чтобы к вечеру быть во всеоружии. Она, безусловно, была красива и знала об этом, кроме того, еще и выглядела моложе своих лет — мало кто дал бы ей больше двадцати семи, но могла ли она, зная о предстоящей встрече, не уделить должного внимания собственному внешнему виду?

...И тем обиднее, несправедливее и больнее было увидеть еще более лаконичное, чем первое, сообщение: «Все отменяется».

***

Нужно было быть полным идиотом, чтобы не заметить, что Зельтзам перенервничал. Идиотом Ганс не был и только порадовался, что ему даже не пришлось уговаривать ученого не садиться за руль — док и сам признал, что он не в состоянии вести машину. И хотя времени на обратную дорогу они потратили еще больше, чем на дорогу в город, к приезду тот так и не успокоился. На какой-то момент наемнику стало не по себе: то, что он имеет дело с психически неустойчивым человеком, он знал, как и то, что, будучи выведенным из равновесия, такой человек с большой долей вероятности становится опасным.

— Ты дрожишь, — отметил он, глядя, как ученый проверяет, сколько лекарства у него еще осталось. — Замерз или нервы?
— Какая тебе разница?
— Ну, от этого будет зависеть, что я тебе принесу: чай или воду, чтобы запить таблетку.
— Чего? С чего бы вдруг такая забота?
— Ну, я же не совсем урод. Почему бы и не помочь, раз несложно.
— А если без лицемерия?
— А если без — мне нужно, чтобы ты и дальше оставался нормальным. Справиться-то с тобой я могу в случае чего, но все же хочется обойтись без казусов.

Зельтзам ежился, вжимаясь в спинку коляски, и пил чай молча, уставившись в одну точку и изредка дергая плечами. Ему было страшно, однако страшно не только из-за того, что он мог быть похищен, но и потому, что таблетки кончались, а их отсутствие означало, что с даже относительной адекватностью можно будет попрощаться: обострение в эту осень заметно затянулось.

— Ты боишься, — негромко проговорил Ганс, глядя на него, почти ощупывая цепким взглядом. — Боишься, что тот наемник будет не последним.
— Я не боюсь, а здраво опасаюсь за собственную сохранность, — ответил ученый, но сам понял, что помощник в это не верит: слишком жалко и неубедительно прозвучала реплика.
— О’кей, здраво опасаешься, — не стал спорить с ним наемник. — Что ты планируешь делать дальше?

Ответа не последовало. Зельтзам не знал. Его параноидальная подозрительность в этот раз сыграла с ученым злую шутку: слишком многих он подозревал и слишком многие, по его мнению, могли стоять за нападением, но вот кто именно — он не имел ни малейшего представления. Зельтзам не мог выбраться в город, пока источник опасности не был устранен, но и не мог оставаться в бункере все время. Он, погрузившись в размышления, не заметил, как Ганс подошел к нему. Только вздрогнул и напрягся, ощутив прикосновение ладони к плечу, однако руку сбрасывать не стал.

— Не хочу ничего обещать, но я могу попытаться выяснить, кто за этим стоит. Для этого мне, конечно, понадобится побыть в городе какое-то время, так что работниками придется снова руководить тебе.
— Как я понимаю, если поедешь, то уже не сегодня. — Зельтзам посмотрел на экран мобильника и обнаружил, что уже вечер. — Как ты собираешься это выяснять?
— У всех свои источники информации, док, — рука Ганса скользнула по спине перед тем, как он отошел в сторону. — Кстати, могу достать тебе препарат твой. Название только скажи.

Была и еще одна причина, побуждавшая датчанина к действию: да, получать деньги за то, что он просто приглядывал за работниками, было неплохо, но, остро ощутив прилив сил просто потому, что обезвредил парнишку-дилетанта, Ганс понял, насколько ему не хватает прежней жизни. Он по своей натуре был охотником, и без охоты хоть в каком-то из ее проявлений существовать не мог. Сейчас же в памяти всплыл азарт, который он испытывал, когда выведывал информацию по кусочкам и вертел эти кусочки подобно паззлам, пока не отсеивались лишние и не оставались нужные, пока не складывалась цельная картинка. С долей иронии Ганс подумал, что из него получился бы неплохой детектив, не будь он по стечению обстоятельств по другую сторону баррикад.

С другой стороны, времени на сбор «паззлов» не было. Зельтзам действительно был нездоров, и если нападение и оставшаяся после него на горле царапина уже вывели его из довольно хрупкого равновесия, то чего можно ожидать дальше? Значит, получить информацию нужно было как можно быстрее, и Ганс, приехавший в город на следующий день, знал, к кому обратиться.

Среди знакомых Гансу информаторов Арни равных не было. Казалось, он знал все и обо всех, мог сходу вспомнить, когда и где именно произошло то или иное событие, припомнить детали; а если уж и случалось, что ему не было известно чего-нибудь — при достойной оплате клиент мог быть уверен: нужная информация вскоре будет получена. И, что немаловажно, обращаясь к Арни, любой мог не сомневаться в полной конфиденциальности: заказчиков у него было действительно много, но ни про кого из них он не распространялся.

— Ларсен, чтоб тебя черти взяли! Какими судьбами, где пропадал?

Ганс, устраиваясь за столом в отдаленном углу довольно большого бара, обворожительно улыбнулся официантке и попросил принести ему виски с колой. Арни заказал коньяк, устраиваясь поудобнее в наиболее затененном месте подальше от чужих взглядов. Щуплый и невысокий, неопределенного возраста, одетый в неопределенной же стоимости костюм, он выглядел бы обычным клерком, если бы не детали — явно недешевый перстень с рубином на среднем пальце, телефон последней модели и, самое главное, взгляд. Нет, этот взгляд мог принадлежать кому угодно кроме офисного сотрудника.

— Информация нынче стоит дорого? — кивнул датчанин в сторону стакана с коньяком.
— Информация всегда была дорогой, — пожал плечами Арни. — И ты это прекрасно знаешь, сам деньги за слежку получал. Если серьезно, то где тебя носило?
— В местах отбытия наказания без права на досрочное освобождение.
— Про тюрьму я в курсе — после нее. Слухи ходили разные...
— В том числе и о моей смерти, пока я не засветился, да. Скажем так, прячусь в надежном месте пока, может, потом поутихнет все.
— О’кей, ясно, больше вынюхивать не стану. Ты ведь не просто повидаться со старым приятелем пришел?
— Ну, не просто. Не расскажешь, чего значимого произошло, пока я был не у дел?
— Оплата почасовая.
— Как у шлюхи, я помню, — осклабился наемник.

Его знакомый проигнорировал издевку и, изредка отпивая коньяк, начал говорить. Часть новостей Ганс и так знал, часть оказалась в новинку, но основная цель встречи была другая. Его интересовало, кто мог стоять за тем нападением на его нанимателя, и Арни был именно тем, кто мог это знать. Просто лучше было не вызывать пока излишнего интереса к собственным целям.

— А ты слышал что-нибудь о человеке, которого зовут доктор Зельтзам? — осторожно поинтересовался наемник, склонив голову набок и отставив стакан в сторону.

URL
2015-05-11 в 20:09 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Арни поднял бровь.

— Слышал, даже видел как-то. Колясочник без правого глаза — ты ведь о нем? — Датчанин кивнул. — Не думаю, правда, что это его настоящее имя. Мерзкий тип, скажу я тебе.
— Почему так считаешь?
— Да он на голову больной. Заливал одному моему знакомому как-то о том, что человечество прогнило и вообще существовать не должно, и хорошо, если бы ядерная война началась. Короче, мизантропический бред сумасшедшего. Не слышал об одном случае в две тысячи первом? — Ганс вопросительно приподнял бровь. — Недалеко от какого-то задрипанного городишки произошло, не помню название. Обнаружился там исследовательский институт, опыты над людьми в нем ставили, только обнаружился при крайне занятных обстоятельствах: некий мужчина приехал туда и расстрелял человек, кажется, тридцать или около того. Убил бы, я думаю, еще больше, если бы легавые вовремя не появились, и то он одному из них успел шею свернуть. В буквальном смысле причем, все остальные даже среагировать не успели. Сечешь, кто это был?
— Зельтзам.
— Он самый. Якобы они его там замучили настолько, что он умом тронулся, хотя, — Арни скривился, — сомневаюсь, что невменяемый человек способен так продумывать свои действия. Зельтзам больной, конечно, но не думаю, что настолько. Вообще, мельтешил он какое-то время в определенных кругах, вроде как медицинскую помощь за умеренную плату оказывал и прочие мелочи в таком духе. Может, спонсора искал для опытов своих или чем он там занимается, может — защиту, может — и то, и другое, не знаю. Во всяком случае, последние лет пять его не видно, хотя не уверен, не отслеживал специально.
— Пять лет, говоришь?
— Ну да, больше-меньше. Зачем он тебе сдался? Неужели заказали?
— Да нет, так, просто...
— Эх, а жаль. Не удивлюсь, если он изобретет гадость вроде химического оружия нового поколения и решит испытать непосредственно на жителях этого города. И не хотел бы я находиться здесь в это время.
— А что, думаешь, есть кому заказывать?

Арни напрягся и уставился на Ганса взглядом, который наемник прекрасно знал: это был практически его собственный взгляд, сканирующий, высматривающий эмоции на лице собеседника. Пытающийся выяснить, что тот скрывает. Датчанин нацепил на лицо выражение полнейшей расслабленности и спокойствия. Даже приобнять знакомого попытался, но тот довольно быстро отшатнулся в сторону.

— Прекрати свои проявления эмоций, предпочитаю женщин. И да: мне категорически не нравится твой интерес к этому всему.
— Да? — Ганс вытащил несколько купюр. — Это — аванс. Узнай, кому мог понадобиться Зельтзам — причем живой и относительно его обычного состояния здоровый — заплачу по двойному тарифу. И не надо спрашивать, зачем.
— Знаешь, попроси кто другой — я бы его послал далеко и надолго, мутное дело. Но ладно, по старой дружбе...
— Я тебя обожаю! — Он вскочил и потянулся было рукой к плечу знакомого. — Вот что бы делал без тебя!
— Без рук, — быстро проговорил Арни, подняв ладонь в предупреждающем жесте. — Я тебя уже просил, кстати.
— Ну могу и без рук, — хмыкнул Ганс перед тем как уйти.

Ночь он провел в дешевом отеле, допоздна листая дешевый детектив в мягкой обложке — веселья от подобного времяпрепровождения он получал порой побольше, чем от просмотра комедий, каждый раз забавляясь попыткам создать хотя бы мало-мальски адекватный и интересный сюжет. Арни же объявился чуть позже полудня, сказав, что узнал нечто интересное, и попросив приехать в тот же бар побыстрее. Наемник не стал медлить.

— Я нашел информацию, Ганс. И о твоем психе, и о том, кому он понадобился.

Датчанин оторвался от чашки и поднял взгляд на присевшего напротив Арни. Тот быстро огляделся по сторонам и продолжил:

— Артур Александр Зельтзам, никакой он не «доктор», в университет не поступал, только школу закончил. Родился шестого ноября шестьдесят восьмого года, рос в частном приюте, но это так, лирика. — Мужчина вытащил записную книжку и подвинул ее к Гансу. — Тут есть кое-какая документация, копии, точнее. За то, что он тогда вытворил, в тюрьму так и не попал, оказался в лечебнице для психически больных, представляющих особую угрозу. Поговаривали, что у него просто есть некий бывший друг, который работает в органах, ну и со связями, само собой, он это и устроил.
— Знакомая история... — тихо хмыкнул наемник.
— Так вот. Из психушки Зельтзам в скором времени непонятно как сбежал, какое-то время о нем не было ничего слышно, потом объявился, помогал всем подряд по мере возможностей — кого лечил, кому наркоту изготовлял в домашних условиях, а одному человеку... — Арни вытащил из внутреннего кармана куртки конверт и показал Гансу фотографию. — Вот этому, Мэтью Андервуд — ты его должен знать, поставлял некий препарат в течение пары лет.
— Работал на него какое-то время, узнаю. Что за препарат?
— Я не уверен в правдивости информации, но якобы это вещество, личная разработка этого психа, ускоряет регенерацию, экстремально ускоряет, пулевые ранения могут зажить за неделю. — Ганс прищурился и отставил чашку. — Деньги за это получал тоже немереные, что не особо удивительно, зная, какое состояние Мэтью успел сколотить. А потом Зельтзам исчез из поля зрения, мелькал в городе время от времени, но ни с кем особо не связывался и пропадал не пойми где на довольно большие промежутки. Поговаривали, что обзавелся бомбоубежищем и экспериментирует с оружием массового поражения, но, опять же, это все слухи и подтверждения правдивости нет. Я думаю, именно из-за этого своего препарата он и мог понадобиться Андервуду живым, никто не знает рецепт, никто не знает, как это изготовить, только сам Зельтзам. Остальные же плевать на него хотели, а если и нужен, то исключительно в морге. Ну, знаешь, для душевного спокойствия.

Ганс притих и задумался. Все сходилось: гениальный ученый, поставляющий такого рода препарат — довольно выгодное приобретение, особенно когда есть для чего этот препарат использовать. А что если этот ученый по каким-либо причинам не захочет больше этим заниматься и пошлет нанимателя в весьма интересное место? Ответ был очевиден, и единственное, что теперь оставалось сделать — выяснить у Зельтзама, что он собирается со всем этим делать.

— Ну что, Ганс? Я тебе помог?
— Очень, ты даже не представляешь, насколько. — Ганс передал ему оставшуюся часть суммы. — И будь добр, забудь о том, что видел меня в эти дни.

Сейчас ему нужно было вернуться к оставленной машине и уехать в бункер, но чутье обострилось до невозможности, и оно подсказывало, что делать этого пока не стоит. Слежку датчанин заметил довольно быстро, но, сделав вид, что ни о чем не догадывается, решил завести преследователя подальше от людных мест. И, испытывая сильнейшее желание поаплодировать при виде того, как Харди из охотника превратился в добычу и потерял его из виду, осторожно приблизился к тому сзади. Джеймс заметил движение, но поздно: Ганс уже приставил к его голове пистолет.

— Ты не станешь стрелять.
— Есть желание проверить?
— Если ты выстрелишь, стоя вплотную ко мне, то кровь точно попадет на тебя, а передвигаться в таком виде по городу — плохая идея. Я молчу про сам звук выстрела.
— А у меня еще нож есть. Чего ты вообще за мной увязался? Давно за мной парни не бегали, однако, стар я стал для этого. Да еще и симпатичные...

Губы датчанина мазнули по уху, свободная рука скользнула по груди, но в этот же момент Харди извернулся и ударил его локтем, попав в солнечное сплетение, одновременно с этим он отклонился от дула пистолета. Ганс покачнулся и сделал шаг назад, однако через секунду смог увернуться от удара и выпрямиться. И расхохотался, глядя как противник тянется к кобуре.

— Не это потерял? — поднял он левую руку, в которой держал пистолет Джеймса. — Я его, пожалуй, оставлю на память, как сувенир. Руки подними, а то я нервный в последнее время.
— Я все равно тебя поймаю.
— Безусловно, но не сегодня.

Ганс снова приблизился, но уже для того, чтобы нанести быстрый удар в кадык и отступить от потерявшего сознания мужчины. Да, пока у него была фора, но лучшим решением сейчас было вернуться в бункер как можно быстрее. Убрав оба пистолета, оттащив Харди в тень и закурив, наемник направился к ближайшему входу в метро.

URL
2015-07-05 в 12:20 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XII


— Харди, что произошло?
— Мне удалось выследить Ларсена, он, — Джеймс поморщился и упал на подвинутый другом стул, — снова появлялся в городе. Говорил с каким-то мужчиной, я еще пытался решить, за кем из них следить, выбрал в итоге Ганса, а он вот... Заметил... — Он невесело усмехнулся и потер ссадину возле виска, оставшуюся от падения. — Пистолет мой утащил еще. Тайзер хоть остался. Какой позор, а?

Сандерс не ответил. Он знал Ганса, и знал его намного лучше Харди. В какой-то мере того можно было назвать оборотнем: он мог казаться безобидным, не способным ни на что серьезное, вечным ребенком с душой нараспашку. Но стоит чуть отвлечься — и дурашливая улыбка обернется оскалом звериной пасти, монстр загнал добычу в угол и теперь готовится к прыжку. Сандерс однажды попался в эту ловушку и уцелел чудом — научившись заодно быть разборчивее в людях. Харди же знал, с кем имеет дело, и недооценил противника, который предпочел скрыться, а не добить беспомощного врага. Почему? Только потому, что сам мог попасться, потому, что он изначально охотился не на него, а... Сандерс ухватился за эту мысль, интуитивно почувствовав, что размышления невольно понесло в нужное русло.

— Он ищет кого-то, Джеймс.
— Что? С чего ты взял?
— Не знаю, но он ищет. Что-то мне подсказывает, что это так. — Сандерс заметил, что его друг сдержал ухмылку и очередной язвительный комментарий о его интуиции, и предпочел не реагировать на это. — Ты сказал, что он с кем-то говорил, верно?
— Да. И это не было похоже на дружескую беседу. Ему показывали какие-то бумаги, и он передал деньги. Думаешь, этот мужчина — его информатор?
— Я не знаю, но если исходить из рассказанного тобой — очень похоже на то. Может, нам удастся найти его? Не факт, что он знает, где Ганс, но явно знает, что ему нужно.

Харди хотел было ответить, однако осекся, не веря в происходящее. Он не мог вспомнить лица собеседника Ганса, хотя видел его совсем недавно. Память, в которой он никогда не сомневался, в этот раз его подвела, он мог восстановить все увиденное за день, кроме внешности этого человека. Невысокий, русоволосый — но таких тысячи, миллионы, а у него нет ничего, что помогло бы найти конкретно этого.

— Я не могу вспомнить, как он выглядит.
— Даже примерно? — поднял брови Сандерс.
— Под то, что помню, подойдет едва ли не большинство жителей города. Я не могу вспомнить его лица, совсем. Кажется, мы потеряли последнюю зацепку, способную привести нас к Гансу или к Зельтзаму. Есть еще Дик этот, но Зельтзам с ним не контактировал, хотя «раз в несколько месяцев» — срок довольно туманный.

Таинственный собеседник Ларсена пропал, как и сам датчанин, не говоря уже о Зельтзаме, которого ни Джеймс, ни Томас не видели с тех пор, как он сбежал из больницы несколько лет назад. Фортуна, в которую так верил Сандерс, в этот раз развернулась и свалила в неизвестном направлении, помахав ручкой. На данный момент у них не было абсолютно ничего, и если у Харди еще оставался тлеющий глубоко внутри азарт, запал, позволяющий ему без устали распутывать цепочки следов, то у Сандерса работа отнимала последние силы — как физические, так и духовные. И еще было ясно, что он все еще не хочет верить в причастность Зельтзама к этой истории, запутанной и непонятной, изобилующей белыми пятнами, не хочет верить, что его друг был столь недальновиден, что ввязался во все это, не понимая, что дальновидность никогда не была сильной стороной его Артура. Харди прикинул, кто из этих двоих опаснее — Зельтзам или Ларсен, и понял, что не может определить. Один был нездоров и временами утрачивал чувство реальности и контроль над собой, начиная творить такое, что причинял вред не только окружающим, но и самому себе. Второй полностью отдавал себе отчет в собственных действиях, был намного хитрее и осторожнее, однако не вмешивался ни во что без острой необходимости или без уверенности в выгодности мероприятия. Они... стоили друг друга, и, возможно, уравновешивали, делая такой дуэт еще опаснее. Оставалось надеяться, что догадка об их возможном союзе была неверной — иначе... Кто знает, что они могут задумать? За себя Харди не боялся, но вот у Сандерса был сын, и что-то подсказывало, что это могут использовать против него. Такие люди, как Ларсен — тем более. Зельтзам на Томаса, конечно, злился, но до этого вся его ненависть имела вполне конкретную цель — всех, кто хоть как-то был причастен к этому исследовательскому институту. Насколько знал Харди, больше в живых никого не осталось, поэтому теперь тот, не испытав от мести никакого удовлетворения, мог начать портить жизнь им. Но при чем здесь тогда убийство Уолтона?

— Харди, а с чего мы вообще решили, что к побегу Ганса причастен Артур? Может, есть какие-то умельцы, которые смастерили этот прибор, выводящий из строя камеры, и этот прибор может купить любой желающий?
— Не знаю. Честно, не знаю. Мне просто кажется, что тот факт, что эти двое напомнили о себе почти одновременно, не может быть простым совпадением. Не бывает таких совпадений, хотя, конечно, теория вероятности не исключает и такого.
— Что, тоже чутье проснулось? А ты все сомневался... — не удержался от подколки Сандерс и получил в ответ кривую ухмылку. Плохой знак. В другое время Харди моментально заткнул бы его своей жгучей язвительностью. — Что нам делать?
— Мы в тупике. В очередной раз. Кажется, пора смириться с тем, что твой ненормальный приятель хитрее двух старых дураков и будет и дальше водить нас за нос. Мы не детективы и не сыщики, Томас, мы, увы, те же киллеры. Просто от закона. А наши попытки расследований так и будут заходить в тупик.

Сандерс притих и закрыл лицо ладонью. Никогда до этого он не ощущал себя настолько не на своем месте, настолько ошибившимся. Харди это заметил и хотел было что-то сказать, но не успел.

— Вся моя жизнь — сплошной тупик. Даже не так. Лабиринт, в котором куда ни иди — все равно упрешься в стену, а все из-за того, что когда-то давно выбрал не тот путь. Я, наверное, остаток жизни проживу с мыслью о том, что если бы в свое время сдержался — столько людей были бы не такими несчастными, столько судеб не было бы искалечено. Не была бы искалечена его судьба, и он не искалечил бы судьбы других. Моя судьба была бы другой. Если бы можно было вернуться и все изменить...
— ...то неизвестно, что было бы теперь и было ли оно лучше или хуже. Эффект бабочки, знаешь ведь.

Джеймс поднялся со стула и перебрался на более привычные ему перила. Небо еще не начало менять свой цвет перед закатом, и он уставился в него странным туманным взглядом. На какой-то миг он — худой, бледный, с начинающими появляться кругами под глазами, с этими самыми чужими для реального мира глазами — стал похож на Зельтзама. Это сходство вызвало у Сандерса смесь страха с желанием, чтобы оно осталось подольше. Но Харди заговорил — и наваждение спало. Не спала, правда, та странная энергия, будто бы расходящаяся волнами от его друга.

— У тебя бывало такое чувство, будто все происходящее в данный момент — нереально? Как будто это все не происходит с тобой на самом деле, как будто это все сон, а ты скоро проснешься, и проснешься не собой, проснешься совсем другим. Словно бы твое сознание, твою, если хочешь, душу, запихнули в искусственную реальность, и все здесь ненастоящее, это все только твое воображение... Или...
— Харди, завязывай с такими мыслями. Мне одного свихнувшегося друга по горло хватает, — Сандерс проговорил это и вдруг понял, что сам на какие-то мгновения заразился этим странным полубезумием, раз ему померещился Зельтзам, а теперь словно протрезвел разом.
— Да нет, ты не понимаешь. Иногда мне кажется, что мне почему-то открылось тайное знание, знание о том, что мы все — марионетки, мы все выдуманы. Мы выдуманы и действуем глупо, неправильно, совершаем ошибки, и это все потому, что так было задумано, или, наоборот, у кого-то или чего-то не хватает умения нами управлять. И это чувство кажется удивительно материальным, удивительно... осязаемым.
— Я серьезно. Еще немного — потащу тебя по наркологам и психиатрам, так, для профилактики. И заодно попрошу проверить, только ли ссадиной на голове ты ограничился. Я почти такие же речи в свое время слышал от Артура, незадолго до того, как он попытался повеситься.

URL
2015-07-05 в 12:20 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Джеймс какое-то время еще смотрел в небо все тем же странно горящим взглядом, будто пытаясь высмотреть невидимого «кукловода», который, задумчиво потирая подбородок, неуверенно тянул за нити и наблюдал за результатом, ожидая реакции на свои действия. Наконец Харди вздрогнул и отвернулся от туч и редких проблесков солнца между ними. Мистический огонек в глазах потух, и они стали все теми же — померкшими, болотными, застывшими. Но, по крайней мере, исчезло то, что так пугало Сандерса.

— Прости. Я иногда несу бред, согласен. Это все от недосыпа, он навязывает странные мысли и ощущения время от времени. — Он свел брови, будто только сейчас обратил внимание на услышанное: — Зельтзам пытался покончить с собой?
— Ему было шестнадцать, — как-то отстраненно произнес Сандерс. — Ему... опасно влюбляться и еще опаснее любить. Он становится зависим от человека, готов буквально на все, хоть наизнанку вывернуться, лишь бы тот остался, а большинство людей это отталкивает. Оттолкнуло и Джоан. Мне кажется, она действительно что-то к нему испытывала, только потом поняла, что он ее пугает. Хотя я не могу знать точно, сам Артур утверждал, что она была с ним из жалости. В любом случае, из петли его я вытаскивал.
— Я не знаю, каким он был до того, как двинулся, но тоже явно не самым приятным человеком, так что не удивлен.
— Зря ты так. Он был замечательным. Знаю, ты можешь сказать, что я идеализирую, но это правда.
— Таким замечательным, что его окружающие боялись?
— Не его. А... — Сандерс начал жестикулировать, пытаясь подобрать слова, потом наконец выдал: — Того, каким он был. Он никому не желал зла, не хотел, чтобы его боялись, просто был немного странным. Немного не от этого мира, но ведь это многим одаренным свойственно.
— И одаренным, и больным. Если судить по твоим словам — с психикой у него с юности проблемы были, просто их не заметили вовремя. А дальнейшие события — усугубили. Ты знаешь, что некоторые психические заболевания лечатся только с помощью психиатра, что есть такие, для которых нет таблеток? И чем раньше начато это лечение — тем больше шансов. А тут все уже давно запущено, он к себе специалистов просто не подпустит. Можно только подавлять вспышки агрессии, а вылечить — нет. Он уже не станет нормальным, понимаешь?
— Потому что он никогда им не был, — понял наконец Сандерс, и также понял и еще одну вещь. Ему не нужен нормальный Артур. Ему просто нужен он прежний. — Хватит этих разговоров, Джеймс. Все сведется к тому, что мы опять поругаемся, а я не хочу этого.

Харди о чем-то думал какое-то время, Сандерс не стал ему мешать — у них было заведено так, что если один из них погружался в размышления, второй молчал и ждал, пока эти размышления закончатся.

— Нужно менять тактику поисков. У тебя есть что-то из его юности? Дневники там или что-то в этом роде? Может, если я смогу понять ход мыслей Зельтзама тогдашнего, смогу и частично понять ход мыслей нынешнего, а это может помочь найти его.
— Он сжег все свои дневники. Тогда же. Вместе с городом из спичек, он его несколько лет строил и потом еще достраивал что-то вечно. Только одна тетрадка осталась, но тебе она вряд ли поможет.
— Что в ней?
— Истории об этом самом городе. Рассказы или вроде того. Он только некоторые разрешал читать, другими не делился, хотя я, прочитав все, так и не понял, чем одни отличались от других, что в них было такого, что он хотел спрятать. Гореть бы этой тетрадке там же, если бы я ее за день до этого не выкрал бы и не спрятал. А ты говоришь — херня моя интуиция...
— Да ты издеваешься? Да эти рассказы могут быть тем же дневником, только спрятанным в такой форме! Срочно тащи ее мне, я должен это увидеть!

Сандерс, немного ошалев от громкого восклицания, послушно поднялся на второй этаж и вытащил разваливающуюся уже тетрадь из сейфа и только в этот момент сообразил, насколько эти рассказы ему дороги. Открыв окно, он высунулся наружу и окликнул друга:

— Харди, я надеюсь, тебя копия устроит?
— Главное, чтобы записи читаемые были, так что копируй. Мне так даже удобнее, моменты смогу выделять. Подожди, я в дом зайду.

Сандерс спустился, нажал кнопку запуска на компьютере и повернулся в сторону зашедшего в кабинет Джеймса.

— Тут еще стихи вложены, нужны?
— Сказал же, что все нужно. Абсолютно все, где есть его мысли.

Когда тетрадь вернулась на свое место в сейфе, а Джеймс, держащий плотно набитую папку в руках так, будто ему в руки попало нечто невероятно интересное, собрался уходить, Сандерса запоздало кольнула совесть:

— А ведь это его личное, а я чужому человеку отдал.
— Успокой себя мыслью о том, что это все ради его же блага, — мрачно проговорил Джеймс перед уходом.

Разбудил Сандерса на следующее утро настойчивый, резкий, почти истеричный звук дверного звонка. Зная, что устраивать такое безобразие ранним утром может только Харди, у которого есть новость исключительной важности, он вскочил и спустился открывать мгновенно.

— Сегодня утром нашли труп, по отпечаткам это Ларсен, — выпалил напарник, не утруждая себя, как обычно, ни приветствиями, ни извинениями, и даже не давая спросить, что случилось. Сандерсу показалось, что его огрели мешком по голове, и на секунду он лишился восприятия действительности. Спустя эту секунду он все же выдавил:
— По отпечаткам?
— Лицо обезображено, убит выстрелом в голову из крупнокалиберного оружия. Но отпечатки — его. Стреляли, кстати, два раза: в голову и в пах — видимо, Ларсен еще и за свою ориентацию пострадал. Или просто за образ жизни, который праведным явно не назовешь.

Сандерс напряженно заломил руки: чутье подсказывало ему, что здесь что-то не то. Неправильно. Да, Ганс собирал какую-то информацию, да, он что-то затевал, но чтобы погибнуть буквально в тот же день... Сандерс не верил, интуиция вопила о том, что такого просто быть не может. Харди его чутью обычно не слишком верил, но должен был понять желание разобраться во всем. Успокоившись почти сразу же, Томас начал стараться рассуждать трезво.

— То есть, что получается: кто-то, по нашим с тобой предположениям, Артур, помогает Гансу сбежать из тюрьмы, мы не можем выследить его на протяжении нескольких месяцев, а потом он вдруг обнаруживается, но мертвым. Причем в тот же день, когда тебе почти удалось за ним проследить. И что это может означать?
— Два наиболее очевидных варианта. Первый — Зельтзаму он зачем-то понадобился, Ларсен попытался это что-то выполнить и был убит в процессе. Как у сапера, только один прокол в карьере может быть. Второй — твой дорогой друг по какой-то причине пристрелил его сам. Наиболее очевидная из этих причин — Ларсен мог вывести нас на него, хотя пытаться рассуждать логически, говоря о Зельтзаме... Номер если не дохлый, то близкий к тому.
— Ты знаешь их обоих, Харди, довольно неплохо знаешь. Как, скажи на милость, Артур мог его застрелить? Тут скорее наоборот было бы.
— Да, я забыл сказать об одной вещи. Он был без сознания, когда в него стреляли, в крови нашли снотворное. Лежал на земле, а выстрел произвели, судя по всему, сидя, хотя это еще ничего не дает. Логично стрелять, будучи уже за рулем, чтобы быстро уехать. Но ведь может и правда быть Зельтзам, и застрелить спящего человека ему вполне по силам.
— А группа крови совпадает?
— Совпадает, хотя это по сравнению с отпечатками — так, пшик.

Ненадолго возникла пауза, после чего Сандерс, доверившись первому порыву, произнес:

— Я должен увидеть тело.
— Что? Том, зачем? Еще раз: от лица ничего не осталось, как ты собираешься его опознать? Тебе мало отпечатков, я не пойму?
— У Ганса вроде были шрамы, я вспомню, если увижу. Я не знаю, почему, Харди, но мне кажется, что тут что-то не так, неправильно.
— Опять твоя интуиция? Хотя соглашусь, это все и мне кажется странным, съездить можно. Только, судя по описанию, зрелище то еще, аппетит пропадет точно.

URL
2015-09-02 в 19:34 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XIII

Сандерсу не хватало воздуха. Ему казалось, что к виду трупов он давно привык, и отчасти это было правдой — за исключением особенно неприятных случаев, вроде того с Уолтоном — но сегодняшнее зрелище почему-то выбило его из колеи. Да, он прекрасно знал, каким человеком был Ганс, знал, на что тот способен, насколько он опасен, но что-то, похожее на жалость, все равно проснулось в его душе. Помимо жалости было и другое чувство, сбивавшее его с толку: сомнение. Харди был прав, и от лица действительно не осталось ничего, а тело... Да, похоже, но он не мог с уверенностью сказать, был это действительно Ганс или же нет. Были и шрамы, они были похожи — но «похожи» совсем не означает «те же». Сандерс пребывал в замешательстве, и это замешательство рождало странную тревогу, словно говорящую ему: что-то не так.

— Ты побледнел. Все в порядке?
— Да, со мной все нормально. Просто...
— Что? — Харди наконец отвел от него взгляд и щелкнул зажигалкой.
— Понимаешь, я не уверен, что это он. Не знаю, почему. Странное чувство.

Харди нахмурился и опустил руку с сигаретой, напрягся, как будто подобрался, размышляя. Сандерсу была знакома эта его привычка — это означало, что его друг пытается восстановить события в памяти вплоть до мельчайших деталей, пытается воссоздать даже самое незначительное, самое незаметное. И если ему удастся вспомнить что-то действительно важное, то это может стать ключом, который даст ответы если не на все вопросы, то точно на многие. Харди, постояв еще пару минут неподвижно, все так же задумчиво хмурясь, вдруг выдохнул:

— Я понял, что меня смутило, когда увидел этот труп. Я видел Ларсена вчера и за время нашего с ним общения успел запомнить одну деталь: царапина на левой руке, чуть выше запястья, рукав задрался, поэтому я и заметил.
— А на трупе ее нет, — полувопросительно проговорил Сандерс.
— Верно. Даже такая маленькая царапина не заживет за один день — да меньше, чем за день, — не бывает такого. И еще: он вроде как подкрашивает волосы, очевидно, чтобы седины не было видно, а здесь проседь заметна. Значит, это не он?
— А отпечатки?
— А вот с ними проблема, — поморщился Джеймс. — Отпечатки, группа крови, цвет волос, кожи, телосложение, рост — да даже шрамы, ты сам сказал — все это сходится, а мелкие детали — нет.
— Но ведь такого быть не может!
— Не может, но есть, — вздохнул Харди. — Это выглядит так, будто его смерть пытались сымитировать и сделали это хорошо, даже очень. Заметить различия действительно сложно, а отпечатки принадлежат Ларсену, и наши с тобой наблюдения скорее всего не воспримут всерьез.

Сандерс, сидя за рулем и ожидая, пока двигатель прогреется, устало потер виски. Та самая тревога, что поселилась в нем с утра, не давала ему покоя до сих пор. Кому могла понадобиться «смерть» Ганса и чем это грозит? Кто мог сымитировать эту смерть так пугающе правдоподобно? Неужели Артур? Но если это и правда — Сандерс не мог понять, зачем. В том, что у Зельтзама не получится использовать Ганса в своих целях, он был уверен, потому что тот сам был способен использовать кого угодно. Либо — и это уже больше походило на правду — то, что могло понадобиться одному, было выгодно и для второго. Сандерс перевел взгляд на Харди, также погруженного в раздумья, тот, заметив его взгляд, тихо проговорил:

— Что произошло тогда, на войне? Ты говорил, он был твоим другом.

Прошлое вновь нахлынуло на Сандерса подобно цунами. Часть воспоминаний (и особенно — страшных воспоминаний) остается в памяти, они сохраняются яркими и четкими, сколько ни старайся их забыть — рано или поздно появятся снова. Война была из таких, и он знал, что сравнительно легко отделался — просто потому, что не успел увидеть такое, после чего уже просто невозможно остаться нормальным. Многим пришлось намного хуже. Некоторым война непоправимо сломала психику. В подавляющем меньшинстве были те, кто не испытывал ни малейшего дискомфорта из-за пережитого. Каково Гансу осознавать, что по его вине погибло столько людей — Сандерс не имел понятия. Если тот и переживал по этому поводу, то умело скрывал это, как и все свои подлинные эмоции.

— Это я так думал, что он мне друг, — наконец ответил он, вздохнув. — Кажется, Ганс изначально был предан только самому себе. Мне следовало насторожиться еще тогда, когда заметил, что он озлоблен, причем на людей в целом. То есть, не совсем так, он нормально общался со многими, в том числе и со мной, но в рассуждениях что-то такое проскальзывало.
— Мизантропов много, но далеко не все из них предают и убивают, — заметил Харди.
— Само собой, но я не об этом. Я не знаю точно, что именно с ним случилось, почему он так поступал, но ему, похоже, просто нравилось убивать. Не в том смысле, что он маньяк, нет — просто были такие, у кого с нервами что-то приключалось. У Ганса это «что-то» приключилось до того, как он попал в армию. Война была для него просто удачным предлогом. Однажды он пропал недели на две, вернулся и сказал, что попал в плен, но сбежал. Позже он выкрал какую-то информацию и, очевидно, продал ее противнику. Из-за этого наш отряд просто уничтожили, мне, если можно так выразиться, повезло: я сознание потерял и меня могли принять за мертвого. Самое ужасное в этом всем то, что если бы он не прокололся, это так и не всплыло бы, Ганс вернулся бы с войны героем.
— Почему же он прокололся? Не похож на человека, способного совершить глупую ошибку.

Сандерс выдавил из себя усмешку.

— Ты не забывай, что он тогда был очень молод. Подлости уже хватало, а изворотливости и опыта — нет.

Перед глазами невероятно четко нарисовалась позабытая, казалось бы, картина. Холодный огонек в отдающих желтизной, почти волчьих глазах, злая улыбка-оскал и тихое, лающее «Ха, в голову!»

URL
2015-09-02 в 19:36 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

День был сравнительно теплым, но пасмурным и туманным — таким он и запомнился Сандерсу на долгие годы. Каждый раз, когда в памяти возникали обстоятельства, при которых произошло это знакомство, первым вспоминался именно туман. Показавшийся ему на первый взгляд совсем юным паренек словно появился из этого тумана, словно не руководство направило его сюда с несколькими десятками других, а он сам по себе возник из ниоткуда.

Бодро тараторящий на неродном английском, неуемный, шумный, отпускающий похабные шутки по поводу и без — многим он казался сущим ребенком. Еще он довольно виртуозно ругался на смеси трех языков, то и дело восклицал «Meine Uhr schlägt Dreizehn!»⁶ («Это значит “Мои часы бьют тринадцать”, и я не знаю, что он под этим подразумевает», — объяснил Сандерсу знающий немецкий язык знакомый), мог кого угодно обыграть в карты («Не обессудь, приятель, просто я — уникальный случай, сочетание хорошей памяти и феноменального везения»), то и дело цитировал Библию, хотя в Бога не верил — в общем, в глазах многих был ходячим недоразумением, неизвестно как оказавшимся здесь.

— Эй, янки, чего скучаешь?
— Откуда ты знаешь, что я американец, мы же не общались раньше? — Сандерс повернулся в сторону подошедшего парня.
— А не знаю, откуда знаю. Чутье у меня такое, наверное, — он ухмыльнулся и пропел: — O say, can you see, by the dawn’s early light, what so proudly we hailed at the twilight’s last gleaming?⁷

Пел он плохо — мотив угадывался с трудом — зато с чувством. Сандерс рассмеялся.

— Как тебя зовут?
— Можешь обращаться ко мне «Эй, ты!», я не обижусь. А вообще я Ганс. Ларсен — «сын победителя» и все такое, считай, буду талисманом и залогом победы. А ты?
— Том Сандерс.

Он внимательно оглядел нового знакомого. В нем чувствовалось что-то такое неуловимо скандинавское, древнее, дикое, казалось, что этот же парнишка буквально пару дней назад бороздил моря на драккаре, и это при том, что общались они не больше минуты, а взглянув со стороны, Сандерс принял бы его скорее за американца, нежели за датчанина.

— Давно ты здесь? — Ганс склонил голову набок, разглядывая его.
— Три месяца как в армии.
— А, ну сопляк еще, значит, жизни не видел.
— А сам-то?
— Я? Ну, я автомат собирать три дня назад научился, такие дела, — он расхохотался и хлопнул Сандерса по плечу. — Ладно, пошел я. Может, мы еще подружимся.

Сандерсу он понравился, но в груди вспыхнул огонек сомнения. С этим парнем совершенно точно что-то было не так.

URL
2015-10-07 в 23:16 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XIV

Ганс, вернувшись в бункер, ожидал застать Зельтзама на его обычном месте — сидящим за столом — или, по крайней мере, узнать, что он в лаборатории. Однако наемник ошибся. Тот стоял возле книжного шкафа, вцепившись обеими руками в одну из полок, и пытался достать книгу сверху. Получалось отвратительно: стоило ему отпустить одну руку, как ноги начинали подкашиваться и приходилось снова хвататься за шкаф. Ганс, мимоходом задавшись вопросом, сколько уже продолжается подобная комедия, подошел, коснулся корешка и спросил:

— Эта?

Зельтзам раздраженно покосился на него и не ответил, продолжая стоять на месте, хотя по нему было видно, что с каждой секундой это дается все труднее; Ганс и без ответа понял, что не ошибся, достал книгу и положил на стол. И, наблюдая за тем, как Зельтзам садится в коляску, даже не пытаясь скрыть сквозящее в голосе веселье проговорил:

— Знаешь, то, что ты умеешь стоять — это, конечно, достижение что надо, но ведь можно не мучиться так и попросить кого-нибудь помочь. Или купить шкаф пониже. Или, на худой конец, костыли.
— Пошел ты.
— И чем я заслужил такое отношение?.. Я, между прочим, выяснил, кто стоит за тем нападением на тебя, — сообщил Ганс. — И я, разумеется, не про того бездарного парнишку.

Он положил на стол блокнот с прикрепленной к нему фотографией, подождал, пока Зельтзам рассмотрит ее и заметил, как тот изменился в лице. Но изменения эти были не такими, каких ожидал Ганс: на его лице отразился вовсе не страх — но злость. Выждав еще немного, он произнес уже без тени прежних ехидства с несерьезностью:

— Мэтью Андервуд. Что, знаешь его?
— Знаю, чтоб ему жилось хорошо, — зло выплюнул Зельтзам. — И даже знаю, зачем я ему понадобился.

Ганс тоже знал, но, само собой, говорить об этом не стал. Вовсе не обязательно показывать свою осведомленность в сложившейся ситуации без острой на то необходимости.

— И что с ним делать? Может ведь и во второй раз попытаться тебя похитить, и не факт, что и вторая попытка провалится. — Ганс ненадолго умолк, после продолжил: — Хотя, конечно, здесь не достанет. Но ты же не сидишь здесь безвылазно, я так понимаю?
— Правильно понимаешь, — кивнул Зельтзам и задумался. Думал он довольно долго, наморщив лоб, и наконец проговорил: — Ты можешь от него избавиться?

Было видно, что решение далось нелегко: может, потому, что не хотелось ввязываться в историю, которая явно не сулила ему ничего хорошего, может, были еще причины. Ганс тоже не горел желанием, но, прислушавшись к своим ощущениям, он решил, что ничего из ряда вон выходящего произойти не должно. Кроме того... Нет, Зельтзам, конечно, не дурак, чтобы менять свое отношение к помощнику просто из-за того, что тот выполнил свою работу, но может быть и так, что доверия станет немного больше, а это приблизит исполнение задуманного. В конце концов, это еще и способ заработка, притом неплохой.

— Само собой, — Ганс не стал медлить с ответом — на все эти размышления у него ушло не больше пары секунд. Он поднял один из валявшихся на столе карандашей и написал число, после чего снова положил блокнот перед ученым. — Не бесплатно, правда.
— Ясное дело, — взгляд ученого только на мгновение метнулся к надписи — видимо, боялся он все-таки довольно сильно, раз был готов без раздумий расстаться с внушительной суммой.
— Еще мне нужно время — достать оружие, проследить за ним, найти позицию для выстрела... Короче, не вдумывайся, рабочий элемент.

Зельтзам кивнул и начал что-то искать в книге. Ганс, бегло взглянув на нее и прочтя пару предложений, скривился: книга была явно какая-то научная и, как следствие, непонятная. А не понимать что бы то ни было он очень не любил.

— Тогда ты будешь освобожден от остальных дел на необходимое тебе время.
— Что-то еще?
— Да, есть еще одна вещь, которую тебе нужно будет сделать. Пойдем, покажу.

Не отрываясь от книги, Зельтзам поехал к выходу из кабинета, довольно ловко обогнув стол и на удивление точно рассчитав расстояние до двери. Направлялись же они, как Ганс вскоре понял, в лабораторию.

— Ты не навернешься? — с сомнением протянул он, когда приблизился к пандусу.

Зельтзам не то проигнорировал вопрос, не то просто не услышал, все так же без особых затруднений преодолел и это препятствие, нащупал выключатель на стене — и взгляду Ганса предстал длинный коридор с несколькими ответвлениями. Он подумал, что тут довольно легко заблудиться с непривычки, особенно если попасть под влияние самого места — весьма жуткого по общим меркам, но, по сути своей, вполне обычного.

— Что ты собирался мне показать? — не выдержал Ганс, когда Зельтзам остановился возле одной из дверей и так и не соизволил оторваться от чтения.
— А?.. — Тот встряхнул головой, закрыл, наконец, книгу, загнув страницу, и убрал ее в карман на подлокотнике. — Да, сейчас. Есть к тебе еще одно дело, и это в том числе в твоих интересах, чем быстрее выполнишь — тем лучше.

Дверь была закрыта на электронный кодовый замок, пароль Зельтзам набрал так быстро, что Ганс не успел его запомнить. Взгляду, наконец, предстала лаборатория — не слишком большое помещение, заставленное оборудованием непонятного назначения. Однако внимание привлекло отнюдь не оно.

— Что за хрень ты творишь? — Ганс смотрел на, судя по всему, находящегося под наркозом мужчину, понимая, что телосложение до неприличия похоже на его собственное. К тому же — цвет кожи, волос...
— Инсценирую твою смерть, чтобы тебя перестали разыскивать, — тихо и несколько невнятно проговорил Зельтзам, настраивая прибор, назначение которого наемнику было неизвестно. — Положи руки вот сюда, пожалуйста.
— Что это? — с опаской подходя к устройству, спросил Ганс. — Мне их не оторвет? А то обидно было бы, маникюр недавно сделал, кучу денег за него отвалил...
— Не смешно. Прибор просто отсканирует твои отпечатки, а потом, когда я удалю кожу с ладоней, воспроизведет их на руках этого человека. Твои шрамы я уже сымитировал. Затем тебе нужно будет надеть на него те вещи, в которых ты был сегодня, вывезти его отсюда куда-нибудь подальше, но где труп будет легко найти, и убить. И да — изуродуй лицо.
— А умно... — протянул Ганс, кладя ладони на несколько вязкую, напоминающую на ощупь тесто поверхность. — Опознать «меня» смогут только по отпечаткам, а если они совпадут, и остальное проверять не станут. А группа крови у него какая?
— Первая положительная, у тебя такая же. Что неудивительно, она самая распространенная. И искать некому: я его здесь уже несколько месяцев держу. Кстати, новые документы тебе я тоже сделал. Если все пойдет как надо — поменяю отпечатки таким же способом и тебе, процедура неприятная, но эффективная.
— А ты раньше-то эту хрень испытывал? А то мне руки непосредственно для работы нужны, как-то не хочется остаться калекой, для людей моей профессии пенсия не предполагается...

Зельтзам поднял руку и показал ладонь. Та казалась вполне целой.

— Испытывал уже на себе.
— Подожди... Если испытывал на себе, то и проводил все это сам?
— Да.
— Без наркоза.
— Без наркоза, — согласился Зельтзам. — С обезболивающим. К чему ты клонишь?
— Темнишь ты, док. Снять кожу с ладоней, не вырубиться при этом, да еще и нарастить новую...

Ученый посмотрел на него взглядом, который Гансу категорически не понравился. Ему пришло в голову, что этот человек, пожалуй, способен и на большее — особенно если вспомнить, что он, по словам Арни, свернул шею взрослому мужчине, причем не простому мужчине, а спецназовцу.

— Я не люблю боль, это правда. Но переносить ее умею очень неплохо.
— Почему тогда ты не провернул то же самое с собой? Не инсценировал собственную смерть?
— Потому что найти похожего на меня человека сложнее и особых примет у меня больше. Мое заболевание тоже почти не встречается. Сандерс, если доберется, отпечатками не ограничится. А он, что-то мне подсказывает, доберется, стоит всплыть трупу, хоть чем-то напоминающему мой.

Ганс какое-то время смотрел, размышляя, на манипуляции Зельтзама. Ученый повернул руку мужчины ладонью вверх, обработал, закрепил ее в устройстве, опустил крышку из прозрачного пластика, проделал тоже самое со второй рукой. Все прошло даже быстрее, чем можно было ожидать: через пятнадцать минут тихое гудение прекратилось. Зельтзам набрал в шприц какую-то зеленовато-прозрачную жидкость, нашел вену, аккуратно ввел в нее иглу. В мыслях Ганс усмехнулся, догадавшись, что за препарат тот вводит мужчине — тот самый, из-за которого этот доморощенный Менгеле вляпался в историю. Затем ему в голову пришла идея, заставившая широко ухмыльнуться.

— Док, к заданию можно... подойти творчески?
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего особенного. Просто выстрелов будет больше, чем один в лицо.
— Твое дело, попадешься — тебе ведь хуже. Сможешь самостоятельно вытащить его отсюда?
— Вполне. Пойду переоденусь, позови, когда закончишь с этим.

URL
2015-10-07 в 23:17 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

— Так ты с нами сегодня или как? — в голосе явственно слышалось нетерпение.

Дэнни с тоской посмотрел на раздолбанный автомобиль, который надо было привести в порядок в ближайшее время, потом бросил не менее тоскливый взгляд на стоящий в мастерской горячо любимый мотоцикл. В гонках (а они, разумеется, были нелегальными) он не участвовал уже довольно долго, а все из-за того, что человек, благодаря которому полиция закрывала на гонки глаза, в последнее время завалил Дэнни работой. Автомобили пригоняли буквально каждый день, часть надо было отремонтировать, часть — наоборот, разобрать на запчасти так, чтобы не нашли. И это все еще и при том, что помимо подобных заказов в маленькую частную мастерскую, владельцем которой Дэнни являлся, приходили и с вполне законными просьбами, а перспектива отказываться от клиентов себе в убыток его совсем не радовала. Вот только если так пойдет и дальше, то именно это и придется делать — времени элементарно не хватит. Автомехаником он был неплохим, да и дело свое любил, но не работать же ему круглыми сутками? Проще говоря, из-за обеспечения прикрытием его хобби времени на это хобби совсем не оставалось.

— Не знаю. Попытаюсь закончить с работой, но успею ли... — Он краем глаза заметил движение за спиной и быстро проговорил: — Все, клиент, потом позвоню. Добрый день!

Мужчина, появившийся в мастерской, хоть и пришел пешком, выглядел вполне солидно. Дэнни бросились в глаза переброшенная через плечо спортивная сумка, темно-оранжевый шарф и круглые очки с желтыми стеклами, полностью скрывающие глаза. Он уже собрался было спросить, что конкретно интересует потенциального клиента, как тот, кивнув на мотоцикл, проговорил:

— Мотоспортом увлекаешься или это не твой? — что-то в его речи казалось странным, но вот что именно — понять было сложно.
— Ну... Увлекаюсь. А что?
— Да ничего, я, можно сказать, тоже...

Незнакомец ткнул на кнопку, закрыв гаражную дверь, подобрал стоящую в углу бейсбольную биту, когда-то забытую здесь Майком, приятелем Дэнни, и, не дав механику возможности хоть как-то отреагировать, ударил ей по мотоциклу. Он упал на ящик с инструментами, вызвав жуткий грохот. Стекло и боковое зеркало, как и следовало ожидать, треснули.

— Какого... — застонал Дэнни.
— В следующий раз ударю не мотоцикл. Вот что, парень. Ты знаком с одним человеком, и должен знать хоть немного о его делах. В частности, о том, чем он занимался в последнее время. Понимаешь, о чем я?
— Н-не понимаю.
— А ведь я предупреждал.

Мужчина повертел биту в руках, потом легко, почти изящно взмахнул ей. Дэнни взвыл от боли и упал на пол, скорчившись и пытаясь отдышаться.

— Знаешь, медик из меня дерьмовый, но, насколько я могу судить по хрусту, это сломанное ребро. Будем проверять, что еще можно сломать, или ты все же сообщишь мне интересующую меня информацию?
— Да он убьет меня, если я скажу хоть что-то!
— Ну да, возможно. А не скажешь — я продолжу. Начну с еще одного ребра. Потом нанесу пару ударов в живот — не особенно опасных, но болезненных. Также можно перебить тебе пальцы, чтобы ты еще и работать не мог. Дальше... Хм, пожалуй, выбью тебе зубы, чтобы тебе не пришло в голову кусаться во время... да, кстати, угадай, во время чего. Мальчишка-то ты симпатичный.

Дэнни уставился на него, понимая, что этот человек, возможно, даже опаснее его «покровителя», и что сломанные ребра — может, и неприятно, но не так страшно по сравнению с остальным обещанным.

— Что вам нужно?
— Я же сказал. — Мужчина оперся на биту. — Информация. Чем Андервуд занимался в последнее время?
— Он искал какого-то человека, я не помню, кого именно. Правда, не помню, — Дэнни бросил взгляд на биту, которую незнакомец снова поднял и крутанул в руке. — Фамилия у него какая-то странная, я ее не запомнил.
— Ладно. Теперь скажи мне, есть ли место, куда Андервуд регулярно наведывается, и знаешь ли ты, где это конкретно?
— Да. Да, знаю. Он... Он спит с моей знакомой, я могу назвать адрес...

Ганс Ларсен покинул мастерскую спустя пару минут, посоветовав Дэнни не делать глупостей и молчать, потому что высказанная идея все еще кажется ему довольно заманчивой. Насвистывая знаменитый и на редкость приставучий мотив из «Убить Билла» и мимоходом размышляя о том, что фильм не помешает пересмотреть на досуге, он направлялся к цели.

Уже на следующий день он был совершенно готов к задуманному: место, где можно было засесть с предусмотрительно купленной снайперской винтовкой, подвернулось на редкость удачно, проникнуть туда незамеченным тоже не составило труда. Ганс сидел спокойно, игнорируя ноющую боль в пояснице — возраст все-таки давал о себе знать, несмотря на то, что он всегда следил за собой. Долгое отсутствие практики в подобном тоже не было наемнику на руку, но потерять такой навык для Ганса было примерно тем же, что разучиться кататься на велосипеде. Так что в целом все шло как надо.

Он понимал, что ждать можно долго, и что Андервуд может и не появиться сегодня, и что проторчать здесь он может хоть неделю, но, в конце концов, терпение и было одной из основных составляющих его успешности. Ганс ненадолго оторвался от прицела, отпил чай прямо из термоса и снова продолжил наблюдение. Подумал о том, что на его удачу улица была пуста, и хорошо, если она такой и будет, когда Андервуд появится. Вдруг в поле зрения показалась машина того самого человека, внешность которого он успел запомнить до мельчайших деталей еще когда работал на него. Ганс даже тихо усмехнулся, когда тот вышел: медно-рыжие волосы в свете фонаря горели пламенем — целиться в голову при таком раскладе весьма удобно. Наемник отстраненно подумал, что поразвлечься с любовницей тому, наверное, уже не удастся — ни сегодня, ни вообще — и навел оружие, готовясь спустить курок. Упустить момент он не боялся: даже если Андервуд скроется из виду, у Ганса еще будет возможность выстрелить в него, когда тот выйдет из дома. Для этого, конечно, придется проторчать здесь еще какое-то время, но...

Додумать он не успел. Его тело все сделало само, безупречно отточенный рефлекс не подвел и в этот раз — он только осознал, что уже нажал на курок, увидел, как Андервуд рухнул на землю, и, не теряя времени, сунул термос в сумку, надел очки, разобрал винтовку и убрал ее в другое отделение, затем бросился вниз, к машине. Убираться отсюда следовало как можно быстрее и в то же время — как можно острожнее.

***

— Все, док, можешь гулять спокойно. Ну, не по темным переулкам и при условии, что больше ты никому не понадобишься.

Зельтзам, что не было особенно удивительно, не спал, а работал, хотя время приближалось к трем ночи. Он поднял голову и явно собирался что-то спросить, но так и замер, побледнев и уставившись в одну точку. Ганс моментально посерьезнел:

— Что с тобой?
— Сними эти очки, — вдруг хрипло выговорил Зельтзам. — Сними их и не надевай при мне больше.
— О’кей, — наемник, не понимая, в чем дело, стащил с лица аксессуар и убрал его в карман. — Тебе полегчало?

Зельтзам не ответил, продолжая сидеть в сковавшем его странном подобии ступора, и Ганс, развернув коляску к себе, взял его за плечи и слегка встряхнул. Ощущение было не слишком приятное, все равно что трясти манекен и ждать от него какой-то реакции.

— Эй! Очнись. Ты меня слышишь?
— Да, — взгляд Зельтзама наконец стал осмысленным, он дернулся и попытался скинуть с себя руки. — Не трогай меня.
— Все, не трогаю. Способен мои слова воспринимать? — Кивок. — Андервуд мертв, его можешь больше не бояться. Труп «мой» уже должны были найти.
— Хорошо. Конверт с деньгами здесь, — Зельтзам указал на край стола.
— Что не так с очками-то? — спросил Ганс, мельком глянув на содержимое. — Не спорю, они мне категорически не идут, но не настолько же...
— Не лезь, куда не просят. Просто не носи при мне.
— Да как скажешь. Завтрашний день я отсыпаюсь, потом приступлю к прежним обязанностям. И, — это он проговорил, уже стоя в дверях, — тебе тоже советую лечь: нервы твои никуда не годятся и обморок от переутомления не самая радужная перспектива.

Остаток ночи Зельтзама, как и всю последнюю неделю, снова мучили кошмары. Он просыпался несколько раз, два раза с ужасом включал свет, чтобы убедиться, что кабинет действительно пуст, и потом мучительно пытался уснуть снова.

Призрак Рю Томео стоял за его спиной, круглые очки с сиреневыми стеклами отблескивали в тусклом свете, который исходил от экрана телефона, на бескровных губах играла улыбка: «Ты все-таки стал тем, чем я хотел тебя сделать, ты все-таки будешь моим». Зельтзам вскакивал на постели, хватался за голову, царапая ее до крови, и проклинал разыгравшееся воображение.

— Пошел нахер, ублюдок. Возвращайся обратно, где бы ты ни был, и оставь уже меня в покое!

Доктор Зельтзам боялся. И самым отвратительным в этом страхе было то, что от него нельзя было избавиться, заплатив киллеру.

URL
2015-10-07 в 23:18 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XV

— Иди к сыну, со мной все в порядке.

На последнем задании Харди, мягко говоря, не повезло — он оступился и в результате упал с высоты третьего этажа, к счастью, строительные леса падение смягчили и обошлось без переломов. Но вот рассеченная бровь, глубокий порез на бедре и несколько довольно сильных ушибов, по мнению Сандерса, уже исключали это «все в порядке». Благо, в больницу напарник поехал без особенных возражений, хотя обычно от него следовало ожидать обратного — а уверенность Харди в том, что он сможет со всем справиться самостоятельно, порой раздражала.

— Иди к сыну, — повторил Харди. — Мне доставалось и похуже, от твоего сидения здесь швы быстрее не заживут, а Питера ты и так редко видишь.
— И почему из нас двоих вечно достается тебе?
— Ну, — Харди кивнул на папку с копиями записей из тетради, — Зельтзам бы свалил на судьбу. Я свалю на недостаток опыта. Ну да, шрамы останутся, зато посижу недельку спокойно, поразмышляю над этим творчеством, давно ведь собирался. Я в порядке, правда.

Однако стоило Сандерсу покинуть его дом, Харди обессиленно обмяк на диване и вяло попытался прогнать щемящую тоску. Ранения, даже более серьезные — на самом деле, ерунда, а вот одиночество порой было невыносимо. Он никогда не хотел детей и не собирался их заводить, не считал, что сможет дать им все необходимое — и это было еще одной причиной, по которой отношения у него не складывались — но он хотел, чтобы у него была семья. Некоторым вполне комфортно и в одиночестве, некоторые учатся наслаждаться им... Харди со своим одиночеством смирился, свыкся, позволил себе принять мысль о том, что, возможно, он всегда будет один. И все же, иногда это чувствовалось особенно остро, иногда особенно сильно хотелось быть нужным. Харди хотел, чтобы было с кем поделиться, было кому ждать его, чтобы было к кому возвращаться — да чтобы этот «дом» стал по-настоящему домом.

Джеймс потряс головой, отогнал эти мысли, не позволяя себе поддаться им. Ему, в конце концов, представилась возможность заняться тем, что он давно планировал: попытаться понять ход мыслей взрослого мужчины с помощью записей шестнадцатилетнего подростка. Многие над этой попыткой посмеялись бы — вот только Харди был уверен, что найдет ответы хотя бы на часть вопросов. Да, Зельтзам повзрослел, психическое расстройство, надо полагать, только прогрессировало за это время, а произошедшие с ним события — ужасные, тут не поспорить, события — явно не пошли на пользу рассудку. Но раз Сандерс ищет в нем что-то прежнее — что мешает Харди сделать то же самое?

Почерк был мелкий, но достаточно четкий и аккуратный, несмотря на то, что это был явно черновик: некоторые фразы были, по мнению Зельтзама, лишними, некоторые были исправлены. Исправлений вообще было много — едва ли не половина текста была зачеркнута резкими прямыми линиями. Харди усмехнулся, вспомнив, сколько времени у него ушло на то, чтобы исправить свой от природы небрежный, с обратным наклоном почерк. Он прочитал заголовок — «Сломанные» — и принялся за сам рассказ.

«На окраине города, далеко за парком, есть несколько домов. Дома эти очень старые, обшарпанные и неказистые, а живут в них те, кого называют сломанными. Эти люди не отбросы общества, не уроды, не те, кто не смог добиться большего — это всего лишь люди, которые отличаются от остальных. Они просто другие, думают по-другому, чувствуют по-другому, ведут себя по-другому. И они уходят сюда, потому что в окружении нормальных ощущают себя как-то не так, ощущают себя сломанными, потому что они несчастны. Не то чтобы жизнь среди себе подобных делала их счастливыми — ничуть. На самом деле, они вообще не понимают, зачем появились в этом мире».

Харди прервался, пытаясь осознать прочитанное, пытаясь осознать, как такое возможно. Это были мысли его самого в том же возрасте. Сколько подростков думают одинаково? Много. Но сколько из них, даже если брать только тех, чья самооценка далека от адекватной, считают себя не плохими, не недостаточно успешными или одаренными, но просто другими? Отличающихся от остальных, отчаянно страдающих от этого чувства «сломанности» и так же отчаянно хотящих быть как все? Сколько несчастных взрослых получается из таких детей?

«Я жил среди сломанных сколько себя помню. Родителей я никогда никогда не знал — растили меня, можно сказать, всем домом; это и сделало меня самостоятельным уже в раннем детстве. Сломанные никогда не пытались подружиться друг с другом, сблизиться с кем-то из окружающих, их отчужденность была почти материальной.

Меня кормили, одевали, меня научили говорить и читать — но на этом забота кончилась, не было ни нравоучений, ни чего-то подобного. Лишь один раз на мой вопрос ответили: я спросил, почему я здесь, а не среди нормальных. “Если бы ты был нормальным, ты бы никогда не оказался тут”, — пожала плечами четырнадцатилетняя девочка, казавшаяся мне тогда очень мудрой и взрослой. Я понял и принял тот факт, что я сломанный, но не смог понять, почему я не могу общаться с детьми из города.

Ходить туда мне никто не запрещал, я и отправился в парк, как только представилась возможность. Немного времени мне понадобилось, чтобы понять в полной мере, что такое быть сломанным. Те дети, которых я встречал в этом парке, никогда не гнали меня, не обзывали и принимали в свои игры, но чем больше я в них участвовал — тем отчетливее было чувство, что-то не так. В одной книге говорилось: “В моем губительном стремлении слиться с окружением я походил, пожалуй, на хамелеона-дальтоника”.⁸ Так вот, это про меня.

Они подшучивали над моей неуклюжестью точно так же, как поступали друг с другом, только эти шутки — беззлобные, как я сейчас понимаю — ранили меня. Если мы играли в пиратов, я непременно был тем юнгой, что без памяти влюблялся в русалку, и это вызывало недоумение у остальных. Они были разбойниками — я был Робином Гудом, они изображали рыцарей — я же всегда был сумасшедшим колдуном-пророком. Об играх вроде футбола речи вообще не шло: я постоянно отвлекался и пребольно получал мячом по спине, ногам или плечам, в команды меня брать перестали, а судьей я не мог быть по причине все той же рассеянности. В один момент мне открылась одна простая истина: им неинтересно со мной, мне неинтересно с ними, и я ушел. Какая, в конце концов, разница: быть одиноким в толпе или просто одиноким?.. Эти ребята, кажется, только вздохнули с облечением».

Харди читал эти строчки и пытался отогнать образ едва начавшего взрослеть шестнадцатилетнего мальчика, не способного сделать ни шагу самостоятельно — что в прямом, что в переносном смысле, растерянного и не знающего, как ему жить. Харди были знакомы эти чувства, вот только было одно существенное различие: у него была семья. Когда есть родители, готовые любить тебя любым, чувство одиночества и беспомощности против окружающего мира притупляется. Харди знал из рассказов Сандерса, что Зельтзам с раннего детства многому учился. Знал, что это все давалось ему относительно легко, но сейчас начал подозревать, что все это делалось ради того, чтобы не оставалось сил и времени на самокопание. Изучение иностранных языков, книги на этих языках, пение, игра на пианино, химия и биология, книги по медицине, склеивание города из спичек — все это было ради того, чтобы отвлечься от щемящего ощущения пустоты внутри. «Хватит. Зельтзам сам неоднократно повторял, что этот мальчик мертв».

Он замер, краем глаза заметив себя в зеркале. Уставился на худого человека с рассеченной правой бровью, спадающими на лоб волосами, кругами под глазами и нездоровым огоньком в самих глазах. Вспомнил Зельтзама, такого, каким он был в последний раз, когда Харди видел его — растрепанного, в несуразной потертой джинсовой куртке на пару размеров больше, чем надо, с трясущимися руками, стеклянным взглядом и путаной речью — удивительно, что такой человек не привлек внимания раньше. «Рецидив, — объяснил это состояние психиатр из той клиники, куда Зельтзама помещали раз за разом. — Это везение — то, что его удалось найти сейчас, дальше могло быть хуже». Харди убрал со лба пряди, загладил волосы на привычный манер. Отвернулся от зеркала и покачал головой. «Я — не он. То, что мы были похожи в юности, не значит, что мы должны быть похожи сейчас».

URL
2015-10-07 в 23:19 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
«В парк я, однако, продолжал приходить, день за днем, год за годом. Мне нравилось сидеть в тени старого дуба, слушать птиц, наблюдать за лебедями в пруду и за кормящими их детьми. Скучно мне не было: я придумывал зверей, каких не бывает, и иногда пытался нарисовать их. С каждым днем я рисовал все лучше, эти создания получались все реалистичнее, и однажды я начал рисовать не только их, но и людей, гуляющих неподалеку, пейзажи, какие-то сценки...»

Рисунки в тетради были. Анатомически неправильные — что даже странно, но проработанные до мельчайших деталей, до последней черточки, не было, казалось, ни одного небрежного штриха. Зельтзамовская усидчивость не очень удивляла, удивляло такое внимание к деталям и нелепость изображений в целом. Намеренно или же нет — понять было трудно. Харди вглядывался в изображения, старался разглядеть все подробности и, казалось, чем дольше он так сидел — тем понятнее и яснее ему становился этот вымышленный «сломанный» мальчик, очевидно списанный автором с самого себя, тем отчетливее было пронзительное чувство одиночества — одиночества, не отступавшего ни на секунду даже во время общения с другими людьми.

«Однажды — я как раз заканчивал рисовать дракона — ко мне подошла девочка года, наверное, на четыре младше меня. Это было странно, ведь обычно люди спешили пройти мимо — может, чувствовали во мне сломанного. Из неуклюжего рассеянного мальчика я к тому времени превратился в точно такого же неуклюжего рассеянного подростка. На мой взгляд, выглядел я более чем нелепо, но ей показался взрослым — или она просто решила заполучить мое расположение с помощью вежливости.

— Добрый день, сэр.
— Привет.

Она мялась какое-то время, переступала с ноги на ногу, потом вдруг выпалила, выдохнула, будто бы выпустила на меня один из своих ручных ураганов:

— Научите меня рисовать так же!

Я поднял глаза. Красивая. Удивительно красивая девочка, чью красоту так хотелось передать на бумаге, сохранить, сберечь... Невольно представлялось, как буду прорисовывать эти кудри, волос за волосом, прядь за прядью, как непослушные завитки будут становиться все реальнее... Я отогнал эти мысли и подвинулся к краю скамейки.

— Ну, это не так легко. Нужно много тренироваться.
— Я знаю. Но я очень хочу научиться, правда. Я Дженни, а вы?

Я продолжал приходить в парк, но уже с другой целью. День за днем. Год за годом. И я учил ее рисовать. Дженни оказалась на удивление способным учеником, и к тому времени, как она из красивой девочки превратилась в прекраснейшую из виденных мной девушку, ее рисунки уже превосходили мои. В них было больше искренности, больше простоты, больше души. Неудивительно — она же не была сломанной. Хотя я и не чувствовал особенного понимания с ее стороны, я чувствовал, как она заполняет собой мое одиночество, сглаживает его, делает не таким ощутимым. Словно с ее появлением в моей жизни у моего существования возникла цель.

Однажды Дженни пришла с юношей — под стать ей, невероятно красивым. Я залюбовался было его глазами, яркими, выразительными, но едва ли не через несколько минут они начали казаться мне пустыми, лишенными мыслей, похожими на глаза мертвой рыбы. Я словно понял с самого начала, что с его появлением кончатся все эти вечера в парке с альбомами, непринужденные беседы обо всем подряд — просто потому, что на моем фоне он и так был бы интереснее, даже не будь я сломанным. Да даже не в том дело, что он лучше — я никогда не хотел, чтобы наша с Дженни дружба становилась чем-то другим. Просто он, подобно лакмусовой бумажке, показал, что ей со мной больше не интересно. А было ли интересно хоть когда-то?

Я ушел. Просто однажды, услышав их разговор издали, не стал подходить, решил не нарушать эту идиллию своим присутствием. Я надеялся, что Дженни поймет, почему я пропал, и вздохнет с облегчением, потому что больше не придется поддерживать ставшие бесполезными отношения. Я ушел и вернулся туда, где появился на свет и где мне было суждено провести жизнь среди подобных мне. Начал жить их однообразной жизнью. Как будто сломанные не могут сломаться окончательно».

Стоило рассказу кончиться, как ощущение, что Харди видел свои собственные мысли, пропало. Это было знакомо ему — но знакомо очень отдаленно, как звуки, доносящиеся через толщу воды. Еще он обратил внимание, что финал дописывался словно в спешке: буквы начали скакать, вырываться из клеток, рука пишущего явно дрожала. Харди подумал, что, может, Зельтзам хотел сделать героя счастливым, хотел, чтобы хоть где-то был счастливый конец, но передумал в последний момент.

Дженни и Джоан. Мальчик, который умел рисовать, и мальчик, могущий научиться практически всему — возникни у него такое желание. Печально, но он с радостью поменял бы свои способности на то, чтобы быть обычным — может, успешным в чем-то одном, а оказался будто под куполом из собственной «гениальности», отделяющим его от окружающих. Харди чувствовал что-то вроде... сожаления? Сожаления из-за того, что этот мальчик стал тем, кем стал — убийцей, сумасшедшим, стремящимся причинить боль другим, стремящимся отнять жизни в отместку за искалеченную свою. Может, не будь Рю Томео и его экспериментов, может, окажись Сандерс немного смелее тогда, не было бы этого? Не зашел бы он так далеко в своем безумии? Может быть, если бы Зельтзаму удалось покончить с собой, и для него, и для других это было бы лучше?

Харди какое-то время смотрел на текст, взгляд невольно выхватывал отдельные фрагменты, а потом его словно озарило. Зельтзама прошлого он знал только по рассказам Сандерса, а его необъективность была очевидна. Но ведь есть еще один человек, который общался с Зельтзамом довольно близко, и есть шанс найти этого человека. Он набрал номер, дождался, пока гудки прервет голос, и выдохнул в трубку:

— Сандерс, ты помнишь полное имя той девушки, Джоан? Или просто что-то из ее данных? Ага, ясно, потом скажу.

Он не знал точно, зачем ищет ее и о чем именно собирается спрашивать, не знал, как это может помочь ему. Просто сейчас Харди почему-то было так важно докопаться до истины.

URL
2015-10-07 в 23:21 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XVI

Зима вступила в свои права незаметно. Во многом из-за относительно теплого и весьма дождливого начала; сыграло роль еще и то, что из бункера за это время Зельтзам выбирался всего пару раз. Он упорно игнорировал попытки организма взбунтоваться, запивал таблетки от головной боли кофе и пытался работать в привычном темпе. Отдыхать привычными способами не получалось: никакого морального удовлетворения не наступало.

— Не мне судить, но вы в последнее время какой-то не такой, — протянула Маргарет, садясь напротив.

Зельтзаму пришлось приложить немалое усилие, чтобы оторваться от созерцания чашки с кофе и поднять взгляд. Как он умудрился уснуть в ее квартире накануне — оставалось загадкой. Опасности для себя в этой женщине Зельтзам не чувствовал — по его мнению, Маргарет была недостаточно умна, чтобы осознать опасность, исходящую от него самого — но нарушение планов ему категорически не понравилось. Зельтзам потер кожу под шнурком от повязки, скрывающей протез, и все же решил ответить:

— За то время, которое мы друг друга знаем, можно было понять, что я всегда «какой-то не такой».
— Вы не такой, как обычно. Выглядите не то усталым, не то чем-то обеспокоенным.

Он откинулся на спинку кресла, закинул левую ногу на правую — Маргарет всегда удивляла эта странная для инвалида подвижность — сложил руки на коленях и откровенно издевательски ухмыльнулся:

— Вы ведь еще помните, для чего именно мы познакомились?

Зельтзам знал, как раздражают ее подобные высказывания — и редко когда отказывал себе в удовольствии понаблюдать за тем, как плохо скрытая злость искажает лицо Маргарет. Сейчас, однако, эта выходка не принесла ему обычного удовлетворения. Он чувствовал себя... вымотанным, совершенно обессиленным. Хотя ночные кошмары и вспышки гнева к середине ноября постепенно пошли на спад, а со сменой сезона практически прекратились, легче не стало. Любой пустяк по-прежнему был способен вывести его из себя, и за этим стоял страх, что и следующее обострение продлится так же долго, как и предыдущее. Что раздражало еще больше — это состояние замечали все. Ганс пару дней назад, забирая из дрожащих рук едва не упавшую кружку, в своей излюбленной манере язвительно напомнил, что нормальным людям не мешает время от времени ложиться спать. Зельтзам тогда, конечно, огрызнулся, но вяло: какая-то его часть понимала, что тот прав и нехватка сна не могла сказаться положительно.

— Ну, все-таки странно спать столько времени с человеком, не зная даже его имени.
— А что, знание имени партнера как-то влияет на сам процесс? Надо же, столько лет живу, а таких удивительных подробностей не знал.
— Вы интересный человек, — вздохнула Маргарет, — но иногда бываете просто невыносимым.
— Тогда нам тем более не стоит узнавать друг друга лучше, вам так не кажется?

Подобное «общение» его вполне устраивало. Зельтзам не искал ни разнообразия в личной жизни, ни особенного постоянства. Он мог в случае чего просто пропасть из ее жизни — и то немногое, что она о нем знала, никак не помогло бы тем, кому он мог понадобиться. В то же время, длительность этих отношений его не тяготила — хотя бы потому, что он этой длительности толком не чувствовал. Приходилось напрягать память, чтобы вспомнить собственный возраст — что уж говорить о таких мелочах?

Однако попытки познакомиться поближе, прежде забавлявшие, теперь начинали раздражать, начала раздражать и сама Маргарет, и в редкие моменты откровенности с самим собой Зельтзам признавал, что не понимает, в чем причина. Он то и дело отбрасывал поселившееся где-то глубоко внутри желание послать все к чертям, кардинально изменить свою жизнь, уехать из осточертевшего бункера, а лучше — вообще из страны. Останавливало воспоминание о том, сколько усилий пришлось приложить, чтобы заполучить этот бункер в свое распоряжение, а после переоборудовать его под себя, найти работников, наладить снабжение всем необходимым... Останавливала полнейшая растерянность — конечно, накопленных денег вполне хватило бы на дальнейшую жизнь, но Зельтзам боялся остаться без какого бы то ни было дела наедине со своими мыслями. Останавливал также неугасающий интерес непосредственно к экспериментам — несколько последних штаммов вируса были уже довольно эффективными, но все же недостаточно действенными. Не то чтобы Зельтзам по-настоящему верил в успех задуманного, просто вел его в большей степени научный интерес, желание проверить, на что он способен.

— Когда вы приедете в следующий раз? — спросила Маргарет, провожая его к двери. На нормальный ответ она не слишком надеялась и, как оказалось, не зря.
— Есть такая замечательная русская поговорка: «Когда рак на горе свистнет».
— И что это означает?
— Ну, времени у вас много, заодно и выясните на досуге.

И он исчез, оставив Маргарет в тихом недоумении. Изъясняться нормально было явно не для этого человека.

URL
2015-10-07 в 23:21 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

— А я уже забеспокоился, — оживился Ганс, поворачиваясь на звук открывающихся дверей лифта. Он сидел на перегородке, отделяющей рабочее место Зельтзама от остального зала и, казалось, перебрасывая ноги на другую ее сторону, ни на секунду не задумался, что может потерять равновесие. — Собирался было искать, ну, в больницах, полицейских участках...
— Это не смешно.
— ...борделях, наркопритонах...
— Совсем не смешно.

Однако Зельтзам был, пожалуй, даже рад видеть его — хотя бы потому, что тот общался с ним как с равным. В обычной ситуации это скорее раздражало бы, только в случае с Гансом был один нюанс. Да, в его обращении чувствовалась некоторая настороженность — так было со всеми, кто знал про болезнь Зельтзама — но не было ни страха перед сумасшедшим, этой мерзкой боязни, что любой неосторожный жест способен вывести собеседника из себя, ни не менее мерзкой жалости к душевнобольному, граничащей подчас с презрением.

— Нет, ну я же не знаю, какие у тебя хобби и как именно ты развлекаешься.
— Ну уж явно не в борделях, как, — Зельтзам сделал выразительную паузу, — кое-кто.
— Да зачем мне бордели, когда едва ли не каждый день созерцаю запретный плод попривлекательнее? — Ганс хмыкнул и соскочил с перегородки. Так же легко, как и повернулся на ней. — Жаль, правда, что в роду у этого плода явно затесались кактусы. Очень жаль...
— Оставь меня в покое, приставай к работникам.
— Да я вроде как копрофилией не страдаю, чтобы возбуждаться при виде дерьма.

Зельтзам какое-то время непонимающе смотрел на него, а потом невольно тихо засмеялся. Его смех был чудом. Не в том смысле, что за него можно было влюбиться — он был скорее «чудом природы» из-за своей пугающей нелепости. Зельтзам смеялся искренне, это Ганс различил, но его искреннее веселье казалось искуственным, склеенным, рваным — дребезжащий полубезумный смех. Смех человека, понявшего свою обреченность и веселящегося над каким-нибудь каламбуром за секунду до смерти.

— Если уж об этом зашла речь: где работники?
— Там, — Ганс кивнул в сторону жилых помещений. — Сегодня выходной. Ты знаешь, что в твоем телефоне есть календарь?
— Ты знаешь, что иногда раздражаешь донельзя?
— Только иногда? Плохо, теряю хватку. Да, кстати, у тебя на столе список потенциальных подопытных, их семеро, кажется.
— Мог бы и раньше сказать, а не тратить время на пустую болтовню.
— И вот это я слушаю вместо «спасибо»... — вздохнул Ганс.

Он, не утруждая себя необходимостью подойти к пандусу, снова забрался на перегородку и спрыгнул с нее уже с другой стороны. Зельтзам, взглянув на это, ощутил укол зависти — так естественно выглядели эти точные и изящные движения. Подъехав к столу, он взглянул на стопку листов с напечатанной на них информацией и заозирался в поисках ручки.

— Дальний левый угол, за ноутбуком. Кого-то из них надо будет доставить сюда?
— Нет. Но будет неплохо, если потом оттащишь вниз. Хакеры для этого...
— Плохо подходят.
— Верно.

Ганс наблюдал, как на листах появляются рукописные заметки, и размышлял, как проходит поиск. Среди потенциальных подопытных были люди обоих полов, приехавшие из другого штата или страны на довольно долгий срок, либо люди без близких родственников и со свободным графиком работы, либо просто жители неблагополоучных районов. Что оставалось непонятным — куда потом деваются трупы и почему среди выбранных не было ни одного азиата. Вообще-то в этих «изысканиях» не было никакой необходимости, просто Гансу было скучно. А информация в любом случае лишней не будет.

— Позови дежурного работника, пожалуйста. Еще нужно разобраться с поставкой предметов первой необходимости и с обеспечением бункера.
— Уже разобрался. Один из генераторов электричества вот-вот придет в негодность, надо менять, — ответил Ганс перед тем, как отойти.

Парнишка, похоже, был даже рад, что общаться приходится с Зельтзамом — по крайней мере, пока тот был спокоен и не дергался от любого резкого звука. Ганс вообще заметил, что у него сменялись два состояния: нездоровая возбужденность и заторможенность, порой переходящая в ступор. К этому стоило прибавить раздражительность, мнительность, временами становящуюся путаной и сбивчивой, несмотря на хорошую дикцию, речь, расширенный зрачок... Конечно, последнее могло быть следствием плохого зрения, а все остальное — симптомами психического заболевания, но ведь причина могла быть и совершенно другой.

— Уничтожь это, эти люди мне не понадобятся, — обратился Зельтзам к работнику. — А кто понадобится в первую очередь — сообщу позже, надо подумать.
— Я бы вот ее выбрал, — Ганс наклонился, отодвинул пару листов и показал на фотографию молодой девушки с растрепанными волосами. — Малолетка, причем неблагополучная, явно сбежала из дома, вероятно, где-то в провинции, могла добраться до Нью-Йорка автостопом или чем-то в этом роде. Чем такая может зарабатывать на жизнь? Стриптизом или проституцией, а проститутки пропадают довольно часто и берутся за эти дела очень неохотно. Ее пропажу заметят нескоро, а когда заметят — станет поздновато для расследований.
— Ее же родители наверняка ищут.
— Ну да, заметно. Во-первых, ты сильно недооцениваешь нынешних подростков и их умение выкручиваться и прятаться. Во-вторых, — он как-то особенно криво ухмыльнулся, — родители там могут и такими быть, что исчезновение хорошо, если через месяц заметят.
— Когда ты вообще успел всю информацию прочитать и догадки построить?
— Ну, мне стало скучно, а фильм все еще скачивается. Вот и решил почитать.

Зельтзам ненадолго притих, вчитался в текст, после протянул:

— А в этом есть смысл. Ее ведь и похитить должно быть не так уж и сложно?
— Думаю, да, — согласился Ганс и вдруг оживился: — Слушай, отправь меня, а? Тратиться не придется лишний раз, а я хоть навык отработаю.
— В смысле?
— Ну, считай, своеобразные курсы по повышению квалификации, в моей профессии тоже без практики никуда.
— Раз ты так хочешь, то...

Он вдруг начал падать с коляски и, если бы упал, наверняка разбил бы себе голову, но Ганс вовремя поймал его. Опустив потерявшего сознание Зельтзама на пол и поддерживая рукой затылок, он повернулся в сторону работника, о чьем присутсвии успел забыть.

— Что это с ним?
— Бывает иногда, вырубается.

Ганс отодвинул воротник, коснулся шеи, проверяя пульс, не сдержал смешка: не в меру наивный для «злого гения», слабый здоровьем большой ребенок, который решил поиграть в независимого и способного самостоятельно о себе позаботиться, даже не представляет, сколько раз его можно было убить даже в этой его якобы крепости. Шикнул на паренька, повернувшись в его сторону:

— И чего встал? В медпункт за нашатырем, живо.

Почувствовав резкий запах, Зельтзам закашлялся и приоткрыл глаз. Попытался сесть, но чуть снова не рухнул обратно — очевидно, закружилась голова. Повел плечами и поморщился, будучи явно не в восторге от ситуации.

— Тише, не дергайся, а то отрубишься опять. Давай помогу в коляску сесть.
— Я и сам могу.
— По тебе видно, как ты можешь, — буркнул Ганс, поднимая оказавшегося удивительно легким Зельтзама и усаживая того в кресло. — Только опять не падай.
— Тебе-то что?
— Мне лень снова ловить тебя и приводить в сознание. Пошли лучше наверх, прогуляемся, заодно детали обсудим.
— Нет.
— Да воздухом свежим хотя бы подышишь, полегчает, говорят тебе. А то проломишь в следующий раз голову и лишится мир гениального злодея. Серьезно, вот чего ты боишься? Место безлюдное, мне тебя обижать — говорил уже — невыгодно, скорее наоборот, а приток кислорода для работы мозга полезен.
— Ладно, заткнись ты только наконец. — Ганс попытался было взяться за спинку кресла, чтобы выкатить его с возвышения и направиться к лифту. — Коляску трогать не смей.

Он пожал плечами, забрал свое пальто, висевшее на одном из стульев, и побрел следом.

URL
2015-10-07 в 23:22 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
На улице было довольно холодно в сравнении с бункером. Небо затягивали свинцовые тучи, деревья стояли неподвижно, пока что не колеблемые ветром. В воздухе звенело напряжение, какое бывает только перед грозой, да и сам воздух, густой, как сироп, навевал ничем не обоснованную тревогу. Ганс быстро огляделся по сторонам, скорее по привычке, чем из-за необходимости, вытащил из кармана сигареты, щелкнул зажигалкой.

— Ты ведь и не куришь, док?
— Бросил.

Зельтзам глубоко дышал, будто ему не хватало воздуха, и ежился — от холода ли? Он казался уязвленным: то ли потому, что осознавал собственную беспомощность, то ли потому, что боялся чего-то. Чего-то или кого-то? Гансу страх льстил, но не в конкретном случае — в конкретном случае он становился ощутимым препятствием в достижении поставленной цели. Это было странно: ему все больше хотелось прикоснуться к нему, именно к этому телу, хотелось заполучить его обладателя. Нужно было действовать, действовать осторожно, чтобы не спугнуть, но не оставлять все как есть, иначе застрянет он тут надолго. На данный момент у него было необходимое, чтобы вернуться к привычной жизни, не хватало лишь галочки напротив имени одного ненормального ученого в воображаемом списке «Сделать на досуге».

— Дай закурить все-таки, — голос Зельтзама был тихим, в нем уже не слышалось той стали, которая звучала почти все последнее время.
— Не слишком-то удачно ты бросил, — ухмыльнулся Ганс, протягивая ему пачку и зажигалку, и посмотрел в сторону леса. — Пошли, прогуляемся, чего на одном месте стоять.

Идти приходилось быстро, чтобы не отстать от коляски, передвигался Зельтзам всегда с порядочной скоростью. Он щурился на свету, пусть и не ярком, но после бункера и правда непривычном. Ганс довольно давно научился почти интуитивно, с полувзгляда, угадывать эмоции других людей, и сейчас что-то подсказывало ему, что Зельтзама уже довольно давно влекло к нему. Тот, скорее всего, это отрицал и не признавался самому себе, но его взгляды и жесты наводили на мысль, что все было именно так. Возможно, в какой-то мере причиной послужило еще и то, что Ганс его спас от похищения и от последующих возможных покушений. Глупо было бы испытывать благодарность или что-то в этом роде — наемник же просто делал свою работу — но не все люди хозяева своих эмоций, и такое вполне вероятно.

— Знаешь, ты перетрудился. Ходишь полусонный, в обмороки падаешь, после отдыха возвращаешься с видом человека, тяжело работавшего всю ночь. Тебе явно стоит уделять меньше времени труду и больше — всему остальному.
— Не стоит. Сам разберусь со своим распорядком.
— И к чему ставить на своей жизни крест? Доводить себя до переутомления, работать круглыми сутками. Жить как монах-отшельник, — как будто просто рассуждая вслух произнес Ганс, краем глаза наблюдая за реакцией. — Ограничивать себя во всем...
— Я не ставлю крест, я не отвлекаюсь от поставленной задачи на ерунду.
— Естественные потребности — это совсем не ерунда. Тебе организм за это спасибо не скажет, док.
— Да неужели? Думаю, без некоторой части этих «естественных потребностей» я без труда смогу обойтись.
— Постареешь раньше времени. А тут тебе задаром предлагают, так скажем, еще и с доставкой на дом. Ну, то есть, на бункер.
— Будь добр, иди со своими потребностями от меня подальше. А со своими намеками — к работникам. Они тебе отпор не дадут.
— А ты дашь?

Ганс наклонился к нему, опершись на подлокотник коляски, их лица оказались так близко, что Зельтзам даже почувствовал тонкий аромат вишни — от сигарет — и запах парфюма. Ему вдруг стало жарко, несмотря на погоду, его прошиб пот, сердце забилось быстрее обычного. Разум вопил о том, что нужно отстраниться, отъехать назад, а лучше — вернуться в бункер немедленно, что угодно, только не подпускать к себе этого человека близко, однако ученого сковал странный ступор.

— Чего ты боишься, док? Ведь не пытать тебя собираются, оба удовольствие получим...
— Не трогай меня, — за ровным и бесцветным голосом — почти паника, и больше всего Зельтзам надеялся на то, что Ганс ее не различит.
— Я и не трогал. Просто говорю с тобой.

Светло-карие глаза напоминали желтые змеиные — его, будто мышь, гипнотизировали и лишали воли. И это сравнение Зельтзаму категорически не нравилось. Сознание, вместо того, чтобы взять тело под контроль, издевательски подкинуло воспоминания о давно прошедшей юности, точнее, о ее старательно забытой части — и как он засматривался на подтянутые мальчишеские тела, и как мечтал по ночам то о красивой девушке, то о не менее красивом парне... и как впоследствии списал все на всплеск гормонов, посоветовав самому себе забыть об этом побыстрее. Сейчас же дело было явно не в них, и если элементарную человеческую симпатию он еще мог бы объяснить логически, хоть и постарался бы задушить ее на корню, то вот физическое влечение к другому мужчине заставляло его передергиваться от отвращения к ситуации и себе самому. Этого не должно было быть. Что-то пошло не так.

Одно неверное движение отделяло от того, чтобы их губы соприкоснулись. Ганс мог бы быть инициатором, мог бы стать первым — если бы был полностью уверен в том, что не получит сопротивления. Это было похоже на игру — когда у Зельтзама кончится терпение и он сам подастся вперед, прикрыв глаз? Или, что тоже весьма вероятно — когда у него сдадут нервы? Что из этого случится с большей вероятностью? Раскат грома заставил обоих мужчин вздрогнуть. На подлокотник коляски попала первая капля. Зельтзам схватился за нее, как за соломинку.

— Нужно возвращаться в бункер, пока мы не попали под ливень.

Ганс мысленно взвыл и проклял погоду — ну ведь почти, еще бы совсем чуть-чуть!.. — и, не меняясь в лице, согласно кивнул.

— Пошли.

URL
2015-11-29 в 23:52 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XVII

Найти Джоан Райс и встретиться с ней оказалось несколько сложнее, чем предполагал Харди. Во-первых, потому что она успела выйти замуж и стать Джоан Кастелли, что немного усложнило поиски, во-вторых, потому что успела переехать в Хартфорд, в-третьих, она долго не соглашалась на встречу, убеждая Джеймса, что не стоит ворошить прошлое почем зря.

Харди не был бы самим собой, если бы не добился своего. Он рассказал ей о судьбе Зельтзама, что ему просто необходимо знать, каким тот был в прошлом, что... Он сам уже не помнил, что еще наплел, однако пламенная речь оказала нужный эффект.

До Коннектикута он доехал на машине, по пути не раз прокляв себя за эту затею: пробки, усталость и боль в ноге порядком выводили из себя. По приезде у него возник было соблазн договориться о встрече на завтра, а лучше — на послезавтра... Соблазн этот Харди тут же отбросил — терять время категорически не хотелось, да и, что скрывать, он уже давно загорелся интересом. Образ, возникший перед глазами во время чтения рассказа, преследовал его, не давал спокойно спать. Он ощущал острую потребность разрушить этот образ, избавиться от него, ведь Харди как никто другой знал, как губительна может быть жалость к противнику, как опасно позволять ей брать верх над здравым смыслом.

Он выбрался из машины и пошел, прихрамывая, к старому, обшарпанному дому. Ему вдруг пришло в голову, что этот дом похож на те самые дома «сломанных» из рассказа и одновременно — на здание с одного из рисунков.

Зельтзам нарисовал себя самого: он сидел, ссутулившись, на ступеньках крыльца, коляска откачена в сторону — неожиданно толком не прорисованная, словно ее существование попытались проигнорировать, но стремление к правдоподобности взяло верх. Ступени были довольно-таки крутые, но нескладный, непропорционально сложенный длинноногий подросток все равно не мог расположиться на них нормально. Почему он не предпочел им скамейку, стоящую рядом, осталось загадкой, впрочем, ход мыслей Зельтзама редко когда можно было понять рационально. Дом был испещрен трещинами, из которых кое-где пробивался свет, а кое-где — что-то непонятное, темное, похожее на щупальца. Из раскрытой книги, лежавшей на коленях, вырывались шестеро всадников, словно постепенно оживающих по мере попадания в реальный мир.

Харди, ступив на крыльцо, осторожно коснулся трещины на стене, будто опасаясь, что оттуда вырвется и схватит за руку черное щупальце, а потом обожжет болезненно-ярким светом. Ничего подобного, разумеется, не произошло — только небольшой кусочек краски отвалился и раскрошился в пальцах.

Дверь ему открыла женщина, не сказать что красивая, постаревшая прежде времени, с тусклыми безэмоциональными глазами.

— Миссис Кастелли? — уточнил Харди на всякий случай и, получив утвердительный ответ и приглашение войти, понял, что придется разрушить еще один образ в голове. Юный Зельтзам явно был склонен к идеализации.
— Вы сказали, Артура разыскивают?
— Да, довольно давно. Несколько лет назад он сбежал из психиатрической клиники.

Джоан покачала головой, в ее глазах читалось неверие. Проведя Харди в небольшую гостинную, она повернулась в его сторону.

— И он — убийца?
— Увы, это так. Как я понимаю, вы его помните совсем другим?

Она ответила не сразу. Присела на невысокий диван, указала на кресло. На колени к Харди тут же запрыгнула кошка — изящное светло-серое создание — свернулась клубком и тихо заурчала. Джеймс чуть поморщился от боли в бедре, но сгонять животное не стал — запустил пальцы в шерсть и поднял глаза на хозяйку дома. Та бросила взгляд на его правую руку, вызвав отголосок почти детского раздражения — и наконец нарушила молчание.

— Он всегда был странноватым, да, но никогда не подумала бы, что он способен причинить кому-то вред.
— Странноватым? В чем конкретно?
— Сложно объяснить. Нужно просто знать его, видеть это.
— Я понимаю, что сложно, — мягко проговорил Харди, — но это действительно необходимо.
— Он... Ему часто было трудно выражать свои эмоции, как будто слов не хватало, хотя и читал он много, и сам писал. Настроение довольно часто менялось еще, — Джоан ненадолго задумалась, вспоминая, потом вздрогнула. — Еще рисунки! Рисунки были действительно странные, иногда даже пугающие...
— Вроде этого? — Харди протянул ей копию того изображения, которое он вспомнил перед тем как войти сюда.

Джоан взяла лист бумаги и всмотрелась в него. Харди поначалу внимательно наблюдал, подмечал, какие эмоции сменяются на ее лице, но долго так сидеть не смог. Дом оказывал на него подавляющее воздействие, ему тут было дурно, и Джеймс силился понять, в чем причина. Обычная комната, со вкусом обставленная, чистая, светлая, на полке — фотографии детей Джоан и, очевидно, ее мужа, на диване — несколько игрушек. Совершенно обычная гостиная совершенно обычной семьи, что же тогда не так?

— Я не видела этого рисунка раньше, — Джоан вернула ему копию, подошла и указала на всадников. — Но я знаю, что это. Это из «Мастера и Маргариты», Артур очень любил эту книгу, цитировал часто, иногда даже в оригинале. Рисовал этих персонажей тоже нередко. Дом похож на приют, в котором он вырос, но я не уверена.
— А трещины?
— Тоже не могу сказать. Они почти на всех его рисунках были, но я не знаю, что они значат.

Кошка вдруг поднялась, посмотрела на Харди почти разумными глазами — голубым и карим — и невольно заставила его вздрогнуть. Джоан это заметила и неловко улыбнулась:

— Ее моя дочь принесла пару дней назад. Не люблю эту кошку, взгляд пугающий.
— Зельтзамовский взгляд, — неожиданно для самого себя проговорил Харди. — И не только в цвете глаз дело.
— Точно, взгляд... — Джоан покачала головой. — Как вы заметили? Взгляд точь-в-точь его, и как я раньше не поняла...
— О чем вы?
— Я поняла, почему эта кошка мне не нравится. Мурлычет, ластится — а глаза злые. С Артуром то же. Вроде радуется человек, и улыбается, и смеется, и вроде все это искренне, а взгляд тяжелый. В глаза трудно было смотреть. Меня он пугал порой.
— И эта одна из причин расставания?

Джоан улыбнулась снисходительно, взглянула на Харди как на неразумное дитя. Это вызвало у него легкое раздражение, которое пришлось сдержать.

— Нам все-таки было по шестнадцать. Не самое время для крепких и долговечных чувств, не находите? Хотя сейчас я думаю, что это расставание было по божьей воле.
— Почему?
— Посудите сами. Сейчас я замужняя женщина, у меня двое детей, которых я очень люблю, муж, на которого я могу положиться и в котором уверена. Останься я с ним — было бы так же? Какой из него отец и муж, если он все время не от мира сего? Да и болезнь — думаю, вы сами знаете...

Харди внезапно стало мерзко. Он собрался уходить, понимая, что вряд ли узнает здесь что-то важное — не в этом месте, не у этой женщины нужно искать. Джоан, которую утомил и этот короткий разговор, не стала его удерживать даже из вежливости, чему Джеймс был несказанно рад. Напоследок он бросил с отголоском злорадства:

— Когда вы бросили его, Зельтзам попытался покончить с собой, — и, не желая видеть реакцию, поспешил выйти.

Поступок, что таить, был мерзкий, мелкий, какой-то... зельтзамовский. Просто так, без повода, сказать человеку что-то, могущее задеть именно его, было вполне в его духе. Совесть неожиданно молчала. Харди снова стало немного жутко от странного сходства.

И Зельтзам, и Джоан тогда были по-своему правы, просто стояли по разные стороны пропасти, не в силах ни понять, ни услышать друг друга. Но, как ни странно, симпатизировал Джеймс именно не слишком нормальному, не успевшему толком повзрослеть мальчишке. Образ не только не рухнул — напротив, укрепился, сильнее вцепился корнями в благодатную почву. Харди вдруг понял, что так сильно отталкивало его и в этой женщине, и в ее доме — они были совершенно обычными, каких миллионы, но при этом какими-то неживыми, искусственными, фальшивыми. После общения с ней хотелось по крайней мере помыть руки.

Харди обернулся в сторону дома, увидел в окне кошачий силуэт. Кошка посмотрела на него своими не звериными глазами, беззвучно мяукнула и исчезла.

Он потряс головой: «Не придумывай ерунды. Это всего лишь животное».

Предстояла долгая дорога обратно.

URL
2015-11-30 в 00:00 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XVIII

— Мисс, вам не нужна помощь?

Кирстен невольно залюбовалась им. Не слишком красивый мужчина — и явно уже не слишком молодой, однако в его поведении, в его голосе было что-то такое, что привлекало внимание, в глазах горел огонек, само его присутствие вызывало доверие. В нем было что-то неуловимо теплое, привычное, родное… Она была удивлена. Она думала, что давно переросла подобное.

День у нее был на редкость паршивый. Если бы Кирстен спросили про ее теперешнее состояние, она ограничилась бы емким «хреново». Впрочем, этим словом можно было с тем же успехом описать и несколько последних недель. Сейчас же живот сводило от голода, ее бил озноб и кружилась голова. С очередным приятелем она повздорила — и тот выгнал ее на улицу. Денег не было. Идей, как их заработать — тоже.

И тут вдруг появляется этот мужчина, вежливый, спокойный, предлагающий свою помощь. Кирстен поначалу попробовала отмахнуться от него, подумав, что ничем хорошем в наши дни такая доброта не светит, однако это оказалось не так просто.

— Спасибо, нет.
— Да ладно. Я же вижу, что вы по меньшей мере замерзли, — тут в ее руках оказался стакан с горячим чаем из ближайшей забегаловки. — И явно проголодались. Я могу угостить вас обедом? Хотя бы в этом непритязательном заведении?
— И что вы хотите за свою щедрость? — Кирстен фыркнула — отчасти для того, чтобы стряхнуть странный транс, в который ее вгонял ровный хрипловатый голос. — Секса?
— Мне нравится ваша прямолинейность, — усмехнулся незнакомец. — Ну, раз уж разговор свернул в это русло — как вам такой вариант: я могу предоставить жилье и еду, а взамен попрошу всего лишь немного ласки…

Если бы Кирстен не было так плохо, если бы она была в состоянии мыслить трезво — она, может, и задумлась бы, откуда ему известно, что ей некуда идти. Но разум ее был замутнен, и она, прижавшись к его плечу, неожиданно для себя выболтала все: и про парня-урода, и про ломку, и про родителей, к которым она ни за что не вернется… Она получила благодарного слушателя, отвечавшего с участием и вовремя, и Кирстен, совершенно им очарованная, без колебаний села в машину. Но, стоило отъехать от людного места, в бок уперлось дуло пистолета.

— Без глупостей, — предупредил незнакомец.

От его былого обаяния не осталось и следа: холодный голос, холодный, цепкий пристальный взгляд. Казалось, с этим тихим «без глупостей» прозвучал металлический лязг — захлопнулся капкан, в который она так глупо угодила. Кирстен прошиб холодный пот.

— Сейчас ты перебирешься на заднее сиденье, не делая резких движений.
— Ч-что вы хотите? Не трогайте меня, я могу…
— Меня не интересуют сексуальные услуги, — перебил он, не меняя выражения лица. — Во всяком случае, в твоем исполнении. Назад.

Ей оставалось только подчиниться. Мужчина неотрывно следил за каждым ее движением, попытаться бежать было просто глупо. Он кинул ей в руки шприц, в который был набран какой-то препарат.

— Вколи себе это.
— Что это?
— Снотворное. В твоих интересах делать, как я говорю, целее будешь. После того, как вколешь, вернешь шприц мне и ляжешь в естественную для спящего человека позу. Все понятно?
— Все, — буркнула Кирстен, ощущая примешавшуюся к страху злость. Как она могла быть такой дурой?

URL
2015-11-30 в 00:01 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

— Ну что, док, получи заказ. Можешь не расписываться.

Зельтзам обернулся, увидел Ганса, держащего на руках девушку. Голова ее безвольно висела, как и руки, на которых четко виднелись темные вздувшиеся вены.

— Ты ее все-таки нашел?
— Вот только не надо мои профессиональные навыки под сомнение ставить, вообще-то обидно. Так, — он обратился к нескольким обернувшимся в его сторону работникам, — если будете глазеть вместо того, чтобы заниматься делом, начну брать плату за просмотр. И не в денежном эквиваленте. — Повторять еще раз ему не понадобилось. — Да, с ней одна незадача случилась — наркоманка, и явно какой-то химической дрянью ширяется. Куда ее?

Зельтзам не ответил, пытаясь совладать с эмоциями. Он почувствовал отвращение к самому себе, к тому, чем он занимается. Он почувствовал жалость к этой девчонке, которой не повезло попасться ему. И он почувствовал страх из-за того, что почему-то испытывал все это. Самым паршивым стало то, что его заминку Ганс истолковал совершенно правильно.

— Эй, я понимаю, что у тебя некстати проснулась совесть, — проговорил он, понизив голос, — и ты сейчас размышляешь, как бы поудачнее треснуть ее по башке и запихнуть обратно в багажник, но я хочу отдохнуть, а не стоять с этой вот на руках. Так что сначала покажи, куда ее деть, а потом размышляй о своем моральном облике.
— Не говори глупостей, — фыркнул Зельтзам. Голос, на его радость, снова зазвучал сталью. — Я не испытываю мук совести по этому поводу. Смерть — это обычное природное явление, порой весьма неприятное для умершего и тех, кому он был «дорог». И особенно неприятное для тех, кому был должен.

Он поехал в сторону спуска к лаборатории, не услышав за шумом двигателя коляски смешка и тихого «Это надо запомнить».

URL
2015-11-30 в 00:02 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

Этот вечер был одним из таких, когда Ганс, пожалуй, был вполне доволен жизнью. Виски создавал приятный туман в голове, самолюбие довольно урчало, удовлетворенное удачно прошедшим похищением. Некоторые его «коллеги» презрительно отзывались о привычке браться за все подряд; многие наемники специализировались на чем-то конкретном: заказных убийствах, сборе сведений, тех же похищениях. Ганс на эти замечания снисходительно улыбался и отвечал, что не всем же быть такими разносторонними и одаренными личностями, как он. Как правило, желание развивать эту тему тут же пропадало. Он намеренно не подчеркивал тот факт, что пока другие погибали, пропадали без вести, садились в тюрьму, оказывались изувеченными до полной профнепригодности — он оставался на плаву и вполне преуспевал. Конечно, последние два года оказались неудачными — не по его вине, но сейчас все налаживалось, он возвращался в привычный темп жизни.

Он поднял ладонь, взглянул на нее, сжал и разжал кулак. Зельтзам не соврал — процедура и впрямь эффективная, и за неделю обе его руки пришли в норму. Отзываться на другое имя — не проблема, маскировать акцент, выдавая его за диалект какого-нибудь отдаленного штата — тоже нетрудно, постоянно следить за тем, как он произносит «р» — посложнее, но выполнимо. В целом, ничто не мешало ему превратиться в совершенно другого человека, сегодня он уже наглядно продемонстрировал это самому себе. Ганс также не распространялся о причинах своего успеха: о способности приспосабливаться к обстоятельствам. Он бы и к тюрьме приспособился, если бы увидел в этом необходимость — но, к счастью, ситуация разрешилась сама собой. А что до человека, по чьей вине он там оказался… Месть все равно сродни алкоголю — иногда ее неплохо бы и выдержать. Подождать, пока объект этой мести сам окажется на свободе, ему было вполне по силам.

— Ганс?

Стук в дверь был довольно неожиданным сам по себе — редко когда сюда приходил кто-то кроме него, тем более, в такое время, однако тихий голос Зельтзама стал еще неожиданнее.

— Заходи, — он сел на кровати, поставил бутылку на тумбочку и пригладил волосы. — Что, неужели все-таки заскучал в гордом одиночестве и решил скрасить его в приятной компании?
— Отстань. Я не за этим, — Зельтзам какое-то время молчал — совсем немного, на самом деле. — Ты можешь отвезти ее обратно в город?
— Совесть все-таки проснулась и просит выпустить из багажника?
— Да сколько можно повторять: не в ней дело. Просто я не знал, что она наркоманка, люди с зависимостью мне не подходят.
— Знаешь… — Ганс прервался и кивнул на бутылку. — Будешь? Хотя дай угадаю — не пьешь?
— Угадал.
— Как хочешь. Так вот, от науки я, конечно, далек, но насколько могу судить — вирус ведь должен действовать на каждого, правильно? Вне зависимости от возраста, вредных привычек, других болезней… То есть, косить он должен всех подряд.

Зельтзам ожидал этого вопроса. Он был должен любой ценой заставить Ганса поверить в сказанное — сам-то он почти поверил, — но понимал, что это вряд ли ему удастся.

— Готовый вирус — да, должен. Мой еще в разработке, испытывать его нужно не на наркоманах.
— О’кей, тебе виднее. Вернуть ее — вообще не вопрос, единственное, что мне не нравится в этом развлекалове — тратить несколько часов на дорогу.
— Не обязательно везти ее в Нью-Йорк, можешь оставить где-то еще. Рядом есть город… — Зельтзам вдруг застыл, как тогда, когда попросил Ганса больше не носить при нем те очки. Они так и лежали в тумбочке, и Ганс бросил взгляд на нее на всякий случай, убедился, что их нельзя увидеть, и помахал рукой перед лицом Зельтзама:
— Док, проснись, — он щелкнул пальцами, и тот заторможено, но все же перевел взгляд на мельтешащую перед носом ладонь. — Что за город?
— Йонкерс он называется, — ответил Зельтзам севшим голосом, потом повторил чуть тише название, и наконец произнес вполне осмысленно: — Я передумал. Налей выпить.

URL
2015-11-30 в 00:06 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Глава XIX

— Ты ее нашел?
— Нашел. И даже пообщался, — Харди, сидя за столом в придорожной забегаловке, пил на редкость отвратительный кофе и не чувствовал вкуса. Встреча не принесла ничего, кроме раздражения и разочарования, а он снова оказался в тупике. — Скажи, тебе эта Джоан никогда не казалась...
— Фальшивой? — голос Сандерса искажался динамиком телефона, но незнакомую интонацию Харди все равно расслышал. — Ну, она, конечно, была немного странным выбором...
— Том.
— Ладно, она была дерьмовым выбором для влюбленности. Я ему об этом говорил.
— Он как-то изменился после расставания?
— Не сказал бы, что сильно. Немного более нервным стал, ну и спал меньше. Хотя второе скорее из-за учебы.
— Я перезвоню. Нужно подумать.

Харди положил телефон и замер над рисунком. Два человека, знавших Зельтзама в юности, говорили разные вещи, но в чем-то они сошлись. Оба не верили, что он был способен причинить кому-то вред ни с того ни с сего. Значило ли это, что все теперешние проблемы с психикой — результат пребывания в том исследовательском институте? Способных рассказать, что там происходило, в живых не осталось, да и вряд ли они смогли бы как-то помочь: кого интересует, что творится с подопытным, пока он пригоден для экспериментов?

Зельтзам рассказал, что происходило там на протяжении этих пяти лет. Не все — в этом Харди был просто уверен — но многое. Зельтзам знал, что его речь записывают, знал, что разговор с психиатром, вопреки всем правилам, вовсе не конфиденциален — но говорил, долго, не прерываясь, спокойным безэмоциональным голосом. Харди слышал эту запись. И, как и все остальные, понимал, что тот недоговаривает. Зельтзам назвал только часть имен — имена тех, кого застрелил, и то не всех, на вопросы о других следовало неизменное «Я не помню».

Харди там не было. О произошедшем тогда, в две тысячи первом, он знал с чужих слов и из документов, однако вполне мог представить, что там творилось. Он вдруг вздрогнул и, поняв одну вещь, снова схватился за телефон. Несколько гудков показались невероятно долгими.

— Сандерс? Что стало с тем зданием, где эти «ученые» ошивались?
— Не знаю точно, — растерянно проговорил тот в ответ, — вроде собирались для чего-то другого приспособить, но руки не дошли. Зачем тебе?
— Заеду в Йонкерс на обратной дороге, попробую его найти.
— Это не объясняет. Зачем? Оборудование оттуда вынесли, мебель какая-то разве что осталась, но толку от нее...
— Я должен увидеть его своими глазами. Просто должен и все. Лучше расскажи в подробностях про то время.
— Тебе обязательно выбирать такие темы для разговоров?
— Ты хочешь, чтобы мы нашли Зельтзама?

Сандерс помолчал какое-то время и начал говорить.

URL
2015-11-30 в 00:07 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

Кровь, казалось, была повсюду. Зельтзам знал, что делает: он стрелял в живот или грудь, не тратя времени и патронов на попытки попасть в голову, экспансивные пули разворачивались внутри тела, разрывали мышцы и органы. Те, кому повезло, умерли сразу. Раненых он добивать не стал, и Сандерс догадывался, что Зельтзам намеренно обрекал их на агонию. Это была настоящая бойня, худшая из всех, что он видел после войны. Тридцать погибших из пятидесяти восьми находившихся в здании — за исключением подопытных. Один погибший среди тех, кого послали остановить все это.

Сандерс помнил его. Мальчишка с горящими глазами, который так надеялся изменить мир к лучшему. Идеалистами с таким родом деятельности были недолго — но Стэнли Десслер все же еще не успел разочароваться. В ответ на требование бросить оружие Зельтзам только улыбнулся, молча запрокинул голову и приставил пистолет к подбородку. Остальное произошло в считанные секунды.

Стэнли подскочил к нему и выбил оружие из рук. Пистолет отлетел к стене. Зельтзам почти неуловимо для глаз бросился вперед, правая рука легла на подбородок, левая — на затылок, тихий хруст — и Зельтзам, долю секунды стоявший на ногах, без сознания рухнул рядом с телом Десслера. И все это в практически гробовой тишине.

Журналисты были в восторге. Стрельба в школах, даже вроде случая с «Колумбайн»,⁹ все еще приводила людей в ужас, однако уже не была чем-то новым и, как следствие, шокирующим. Стрельба в исследовательском институте, где ставились опыты над людьми — совсем иное. У него пытались брать интервью — Сандерс отвечал решительным отказом, его жена, Наоми, была вынуждена также отсылать журналистов. Он перестал включать телевизор и покупать газеты, но продолжал натыкаться на упоминания произошедшего. То и дело появлялись правдивые и не слишком правдивые сообщения, заголовки, порой абсурдные, вызывали у Сандерса тошноту. «Ангел возмездия или опаснейший психопат?» самому виновнику происходящего понравился больше всего.

— Это, в сущности, одно и то же, — проговорил он, откладывая газету. — Могли бы и не извращаться так. Я уже получил свои пятнадцать минут...
— Пятнадцать минут чего? Славы?
— ...позора.
— Ты хоть понимаешь, что тебе грозит?
— Вполне, — Зельтзам пожал плечами. — Если меня признают невменяемым — психушка на оставшуюся жизнь. Если не признают — тюрьма. Там спустя какое-то время меня «по трагической случайности» забьют насмерть другие заключенные, раз уж смертной казни здесь нет. И, предотвращая дурацкие вопросы — да, мне все равно. Однажды я почти умер, давно пора это исправить.

Зельтзам развернулся, отъехал к кровати, попутно раздраженно врезав рукой по стене — безрезультатно, кулак только отскочил от материала, которым она была обита. На кровать он себя практически перебросил: ноги слушались плохо и пользы от них было мало.

— Артур...
— Катись отсюда.
— Послушай меня, я понимаю твои мотивы, когда ты убивал этих людей. Но когда ты убил Десслера...
— Сколько можно? — Зельтзам наконец поднял голову, бросив попытки вытащить из-под себя одеяло. — Я только перестрелял этих тварей, потом появились вы и все мне испортили. Вы как-то вырубили меня после твоей идиотской попытки поговорить.
— После нашего разговора появились остальные, ты собирался выстрелить себе в голову. Десслер выбил у тебя из рук пистолет, а ты поднялся, свернул ему шею и после этого потерял сознание.
— Ты врешь! Не было этого!
— Не я один это видел, зачем мне выдумывать такое?
— Не было этого, — упрямо, сквозь зубы повторил Зельтзам.
— Было, Артур. Ты убил человека голыми руками. Я не знаю, что они с тобой там сделали, но...
— Вот именно, ты не знаешь, — проговорил тот и снова лег, отвернувшись к стене. — Иначе ты бы понял, почему они все должны были умереть и желательно — в муках, а не отсиживаться по тюрьмам.
— И ты ни о чем не сожалеешь?
— Об этих тварях — нет. Мальчишку жаль, да, хотя я по-прежнему не помню, чтобы убивал его. Еще жаль, что не всех смог прикончить. Уходи, Сандерс, и мозгоправов своих перестань присылать, я не буду с ними говорить. Меня только смерть вылечит, и она меня давно заждалась.

URL
2015-11-30 в 00:08 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
***

— Знаешь, что меня больше всего смутило в этой ситуации?
— Что? Отрицание убийства Десслера? Желание умереть?
— Нет, — Харди постучал по столешнице, формулируя мысль. — Скажи: Зельтзам может стоять?
— Может, если держится за что-то, и то недолго.
— Вот именно, Сандерс. То, что он не помнил этого убийства, можно объяснить состоянием аффекта, как и то, что у него хватило сил на подобное. Вот только никакое состояние аффекта, никакое психическое заболевание не способно исправить физический недуг. Как он поднялся?

Сандерс потрясенно замолчал. Раньше он думал, что Зельтзам оттолкнулся тогда от коляски — а теперь понимал, что если бы оно так и было, то коляска или откатилась назад, или упала бы, но этого не случилось. Получается, Зельтзам встал, сделал по крайней мере один шаг и... Но этого не могло быть.

— Еще что, Сандерс? Что с ним тогда происходило?
— Ничего такого, чего ты не знаешь. Кричал по ночам, руки в кровь разбивал. Не знаю, как он умудрялся и обо что.
— О коляску, я думаю.
— Наверное. Приходилось снотворное ему давать. А почему с ним все это творится — молчал. Врачей игнорировал.

Прошлое снова нарисовалось перед глазами, все такое же невероятно четкое. Зельтзам полусидел в кровати, препараты еще не совсем перестали действовать и на его появление он отреагировал только поворотом головы.

— Тебя признали невменяемым. Останешься здесь.
— Это подтасовка фактов, Сандерс. Я отдаю себе отчет в своих действиях, и ты это знаешь, и врачи твои, и я сам это знаю. Это обман.
— Если ты позволишь себе помочь, тебя вылечат. Разве ты сам этого не хочешь?
— Я уже говорил тебе. Мне смерть поможет, а не эти. Здесь я только окончательно двинусь.
— Да с чего ты так решил, Артур? Я не могу понять, почему тебе здесь так плохо?
— Ты и не поймешь. Однажды я уже побывал в аду, а теперь снова вернулся в него. И это теперь называется благодетельностью.

Сандерс не понимал, почему он так думает. Сколько ни бился — не мог осознать, почему Зельтзам так ненавидел лечебницу, почему предпочел бы ей тюрьму, почему раз за разом искал способы сделать с этим хоть что-то, дошел до того, что умудрился сломать коляску и почти заточить деталь от нее, прежде чем это подобие оружия у него забрали. Зато Харди, глядя сейчас на клетку на одном из старых рисунков, нарисованных в то время, когда Зельтзам не мог знать, что его ждет, догадался.

— Он пять лет был подопытным. За его состоянием наблюдали, его состояние пытались изменить. То же самое, пусть и иного рода, происходило в лечебнице. Для него это, очевидно, одно и то же.
— Тогда получается замкнутый круг. В тюрьме он не выживет, лечебница для него невыносима, на свободе он опасен и для себя, и для окружающих.
— Если бы Зельтзам так не хотел жить, как старался показать — он бы покончил с собой, оказавшись на свободе, а не стал бы заниматься не пойми чем и попутно издеваться над нами. Тут что-то не так.
— И ты знаешь, что делать?
— Нет, — Харди оставил почти полную чашку и направился к выходу. Затекшая нога отчаянно болела, но он только поморщился. — Я еду домой, по пути заежаю в Йонкерс. Если получится — проберусь в то здание, посмотрю, что стало с ним теперь. Ходили слухи о царапинах на стенах, которые якобы что-то значат, может, на них наткнусь.
— Артур сказал, он с их помощью время считал.
— Не исключено. Увидимся, — с этими словами он убрал телефон и сел в машину.

URL
2015-11-30 в 00:10 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Йонкерс встретил его неожиданным снегопадом, сравнительно пустыми улицами и несмотря на это — активной подготовкой к Рождеству. Харди, щурясь на иллюминацию, прошел мимо оживленных магазинов, зашел вместо этого в крошечный, пустовавший в достаточно позднее время. Купив сигареты, он обратился к продавцу, пожилому сухому мужчине с невероятно ясными глазами:

— Скажите, вы давно здесь живете?
— Ну, допустим, давно. Зачем вам?
— Я ищу одно здание, только не знаю его точного месторасположения. В две тысячи первом был один случай...
— Не буду я с тобой разговаривать, — неожиданно оборвал его старик. — Надоели.
— Простите?
— Журналист ты, да? Десять лет прошло, а все неймется тебе и тебе подобным, все вынюхивают. Думаете, если бы тут об этом кто-то знал, молчали бы? Шел бы ты, парень, не буду говорить с тобой...

Харди глубоко вздохнул и уцепился за сказанное собеседником. Пускай думает, что он журналист, ему это только на руку.

— Знаете, я вовсе не собирался ничего у вас расспрашивать, и конечно, я понимаю, что жители города ни о чем не знали... — Старик вроде бы смягчился и перестал буравить его взглядом. — Да, я журналист, только статью уже написал, мне не хватает описания самого здания.
— В Интернете полно фотографий, — резонно заметил тот. — Нашел — и любуйся себе, описывай.
— Верно, только они все старые, а мне нужно увидеть, как выглядит это здание сейчас, да и своими глазами всегда лучше взглянуть, чем на фото.

Старик какое-то время молчал, глядя на него, и перебирал пальцами по прилавку. Харди ответил ему искренним взглядом человека, ищущего правды, благо, притворяться для этого не пришлось.

— Ладно. Хотя разумнее туда днем сходить, конечно...
— А я и днем схожу, сейчас хочу просто дорогу найти и запомнить.
— Дойдешь до перекрестка и свернешь налево, там выход из города будет. Пройдешь по шоссе до развилки, это километров пять примерно, и, не доходя до нее, будет то здание. Летом его из-за деревьев не видно, но сейчас должен заметить. И поторопись, пока совсем не стемнело.
— Большое спасибо, — быстро проговорил Харди, разворачиваясь и направляясь к выходу. — И за сигареты тоже.
— Своими глазами ему надо взглянуть, вот ведь делать нечего... — донеслось в спину, но Джеймсу было уже не до этого.

Нога по достижении развилки просто взрывалась болью, и это было вполне ожидаемо, однако машину Харди решил оставить там же, где припарковал: мало ли, проедет кто, ни к чему привлекать внимание.

Двухэтажное широкое здание встретило его чернеющими окнами, полуразвалившимся забором и занесенной снегом тропинкой, ведущей ко входу. Со стороны оно мало чем отличалось от обычного, пусть и довольно большого дома, разве что уже заброшенного. Разве что... От него почти осязаемо тянуло жутью, страхом, болью, и, будь на его месте кто-то другой, он мог бы испугаться. Харди, приблизившись, коснулся запертой двери, стряхнул снег с ручки, но не успел он задуматься над тем, как бы ему проникнуть внутрь, как ответ нашел его сам. Порыв ветра сдул с него капюшон и бросил в лицо пригоршню колючих снежинок, он же заставил окно тихо хлопнуть, приоткрывшись. Харди думал недолго. Оглядевшись и коснувшись кобуры с пистолетом, он подтянулся, забрался на подоконник, спрыгнул с него с другой стороны и, прикрыв окно, достал телефон и включил фонарик.

Помещение было сплошь в мелком мусоре, вдоль стены тянулся ряд дверей, разрисованных граффити и жутковатыми надписями, сделанными явно под впечатлением от истории, в конце коридора виднелась лестница, ведущая наверх. Зельтзама поймали на втором этаже, благодаря тому, что он поднялся туда — рядом с лестницей было видно двери лифта — некоторым удалось остаться в живых. Немного подумав, Харди направился туда, стараясь ступать как можно тише — просто по старой привычке. Яркий белый луч фонарика выхватил бурые брызги на стене — то ли их не смогли отмыть, то ли даже не пытались. Совсем рядом с ними — отпечаток чьей-то руки, намного ярче, очевидно, что не кровавый — Харди только поморщился на чье-то не слишком уместное чувство юмора. Позади раздался шорох. Он моментально повернулся и направил фонарь в сторону звука — но только крыса мелькнула и скрылась в темноте. В коридоре явно было нечего искать.

Харди открывал дверь за дверью, глаза начали слезиться от многолетней пыли, за это время окончательно стемнело — но ничего интересного не находилось. А с чего он вообще решил, что сможет что-то здесь найти? Все здание в свое время обыскали, все представляющее хоть какой-нибудь интерес — забрали, так зачем он пришел? Любоваться следами пребывания здесь любящих пощекотать нервы подростков?

В очередной комнате — мало чем отличавшейся от остальных, разве что чуть больше — он споткнулся об оставленный кем-то хлам и, пытаясь удержать равновесие, уперся рукой в стену. Выпрямившись, Харди собрался было уйти, однако потом замер, воспроизводя в памяти произошедшее. Ему показалось — или плитка правда чуть покачнулась под его рукой? Он вернулся, надавил на то же место, где остался отпечаток его руки, и, чувствуя, что сердце забилось быстрее, подцепил и снял плитку — и обнаружил пустое пространство за ней. Пустое во всех смыслах: внутри ничего не было, луч фонарика выхватил лишь паутину в углах.

Харди чуть опустил руку с телефоном, надеясь найти хотя бы что-то мелкое — и в каком-то роде нашел. Рычаг. Совсем крохотный и почти незаметный. Он подобрал со стола валявшуюся там линейку, надавил ей на этот рычаг — и с тихим щелчком половица возле стены приподнялась. При взгляде на нее стало ясно, что этот тайник так просто не откроешь и не найдешь: механизм выглядел довольно крепким даже спустя столько лет, и, не зная, как привести его в действие, можно было разве что разнести само здание по кирпичикам, чтобы добраться до содержимого.

Но заинтересовал Харди совсем не механизм. Присев на корточки и отодвинув половицу в сторону, он заглянул внутрь небольшого углубления и обнаружил там плотно запакованную в целлофановый пакет папку для бумаг. Харди вытащил находку, отряхнул от пыли и паутины — перчатки из-за всех этих изысканий давно превратились в не пойми что, которому место на помойке — и направил на нее фонарь. Белый луч выхватил в углу тусклую, но все еще четкую надпись аккуратным крупным почерком со слабым наклоном.

«Рю Томео. 1989 год».

URL
2015-11-30 в 00:13 

Владислава Корт
Ars longa, vita brevis
Примечания:
¹ — нем., из песни «Hurra — wir leben noch!»:
Жизнь на земле —
Грязная война.
Мы играем, мы сражаемся,
Ставим на победу все.

² — Экспансивные, или разворачивающиеся пули — пули, конструкция которых предусматривает существенное увеличение диаметра при попадании в мягкие ткани с целью повышения поражающей способности.

³ — Войны, которую вспоминает Ганс, в реальности не было; это и есть тот элемент альтернативной истории, о котором говорится в примечаниях.

⁴ — Marilyn Manson, «Killing Strangers».

⁵ — Тайзер (Taiser) — электрошоковое оружие, способное поражать цель на расстоянии.

⁶ — строка из песни Eisbrecher «Dreizehn». На самом деле Ганс не мог ее услышать тогда, поэтому можно считать, что фразу он взял откуда-то еще.

⁷ — первые строки гимна США:
«Скажи, видишь ли ты под ранними лучами рассвета,
Чему так гордо мы салютовали в последнем блеске сумерек?»

⁸ — Владимир Набоков, «Подлинная жизнь Себастьяна Найта».

⁹ — «Колумбайн» — название школы, двое учеников которой задумали и привели в исполнение массовое убийство в 1999 году, один из самых известных подобных случаев. Было ранено 37 человек, из них 13 — смертельно.

URL

Am Ende der Nacht

главная